Плохой хороший мальчик

Плохой хороший мальчик

Любовь не может быть только физической, ибо тогда она эгоистична, а эгоистичная любовь не созидает, а разрушает. Значит, она греховна.

В.В. Набоков, лекция о Л.Н. Толстом.

1.

В летний студенческий лагерь я привёз упаковку презервативов. А что? А вдруг? А может быть? Мне на 18 лет друзья-одноклассники подарили. Сказали использовать «по назначению». Тогда всё и началось.

Лето, где-то под Туапсе.

Как всякий суеверный человек, я был падок на предсказания. «Дорога счастья», так называлась экскурсия, собственно это название меня и приманило. Там нам рассказывали про «памятники культуры дольмены» и их магические свойства. Среди груды мусора я нашёл талисман на любовь… и он подействовал.

С Настей мы познакомились на ежевечерней дискотеке. Три раза, три вечера подряд я с ней танцевал медленные. Я носил лишь короткие шорты, так что девушка могла почувствовать мою возбуждённость, интерес и, наверное, страсть. Блондиночка с грустными глазами в макияже. Груди в лёгкой блузочке и юбочка из плюша.

После танцев я как-то сильно напился водки в местном баре при лагере. Не помню, что было дальше, но я оказался на одной скамейке с Настей. Все разошлись по корпусам. Мы были одни, только охранник из далека мог что-то разглядеть. Я целовал Настю в плечо и в обнажённую спину, в самые лопатки. («Блин, все деньги и все презервативы в номере, а упускать девочку нельзя».) Так бы я и ограничился робкими поцелуями, если бы Настя не начала меня критиковать: «Так мне и друзья делают…» Не помню кто расстегнул ширинку, а только Настя поддавшись на магию моего тотема-фаллоса, начала делать мне аупариштаку (В Кама-сутре это слово обозначает «соитие через рот»). Её малиновые губки сами, без насилия и подсказки… её язык облизывал мой отросток, словно это был мороженый лёд. Мои руки жадно искали её незабвенные сокровища, для чего пришлось нахально задрать юбчонку девчонки. Девчонки? Да!.. Блин, мне девственница попалась. Что же? — если не я, то кто же? Флот был введён в гавань, и морской десант осадил крепость. Моё семя, полное всякой полезности, удобрило её утробу. И никто, кроме меня, не мог слышать, как она осторожно постанывала. Во тьме южной ночи мы могли только на ощупь изведать друг дружку… Я никогда не забуду её груди — малые пиалы на теле млекопитающей самки…

Утром я притащил ей, отдыхающей в своём номере после трудной ночи, кофе из бара в своей кружке.

Эх, эта девка запала мне в сердце. Я везде преследовал её, пока они не сказала, что в Москве у неё «есть парень». Я выругал её, но согласился заменить ей её парня на время лагерной смены. Благодаря этому состоялся ещё один пикантный случай.

В лагере всё было чинно и культурно. Русские леди ещё не переняли европейской традиции topless (ах, мои арабские ночи! Но это требует отдельной главки). Местный дед продавал своё вино, от чего нельзя было отказаться. Правда, ходили некоторые нехорошие слухи о докторе лагеря. Будто бы он любил обнажать девушкам грудь, щупать грудь, якобы для осмотра, если уж те обратились за медициной (его прозвали так: Доктор Секс). Настя и я хранили наши отношения тайне. С друзьями и подругами по курсу и факультету мы играли в «Мафию». Игра психологическая. После этих игр двое — девушка-политолог и парень-биолог — поженились. Но разговор не о них.

Перед самым отъездом у нас с Настей был прощальный секс в душе. Потоки воды стекали на меня с её Афродитового нежного бюста, и этой водой я не мог утолить свою жажду. Дождь поливал спелые дыни. Я внимательно изучал её тело (анатомию в школе я не изучал, такая бестолковая была школа), я целовал её розу, и это нравилось девушке (из которой я сделал женщину). Она изучила мою колбаску и даже поиграла ею. Макияж размазался по всему её личику. Мы оба были в мыле. Она облокотилась на стену, я работал сзади, прижавшись, мял её кокосовые сисёнки.

Вдруг мы заметили, что кто-то подсматривает за нами из окна душа, которое мы забыли прикрыть. Это был какой-то мерзкий ботан с четырьмя глазами. Но подглядывание только раззадорило нас. Наш зритель вскоре пропал… кто-то стучал в душевую комнату, а мы, надев на меня презерватив, продолжали соитие. Без сомнения это был тот же ботан, взявший на себя роль моральной инквизиции. Неудачник. Настя смеялась, когда я впрыснул на неё видимое подобие чудо-шампуня. На том и расстались. Её увёз зелёный поезд, а мой интерес к ней был какой-то неудовлетворённый.

Мы разъехались и больше никогда не встречались.

2.

Моя порочная сексуальность зачалась за пределами нашей Родины, в Тунисе. И хоть Тунис — это республика, но именно там я имел возможность иметь настоящую принцессу Туниса, покорять барханы на её округлостях, испивая до дна все оазисы её тела…

Но возьмём ещё более отдалённую перспективу. Обычная школа, класс 8-ой. Девочка Таня, я сижу с ней, я её провожаю до дома, тащу её сумку с книжками и сменными колготами. Мы — невинные дети… на последней стадии своей невинности. Но то была игра, мы ходили с Таней вдвоём, но не называли слова «отношения», «любовь», хотя какой-то мерзавец и распространял о нас вредоносные слухи.

Как-то я встретил Таню плачущей на углу здания школы и стадиона. Какой-то мальчишка, а не я, первым признался ей в любви. Я же не мог признаться, я боялся потерять Таню, что она не захочет быть моей девушкой. Да и как-то портились наши прогулки; кто-то поставил мне подножку, да так «удачно», что я сломал себе руку и меня положили в хирургическое отделение одной детской больницы. Я каждый день думал о Тане. Когда мне ввинтили шуруп в локоть (для того, чтобы раздробленная кость срослась), я вернулся… и мою Таню провожал уже другой. Мне стало грустно и обидно. Но меня подбодрили, и я решился пригласить Таню в на роллер-дром покататься. Нас сопровождал мой учитель, мой наставник в любовных делах, Александр, товарищ классом постарше. Покатались хорошо, правда, я сбил от неуклюжести некоторую часть катающихся. После катания на роликах Александр и Таня больше общались между собой, чем со мной — их связывающим звеном. Он устроил ей интимный допрос в ходе которого обвиняемая призналась, что не невинна уже месяц. Пока я лежал с побитой правой рукой (и использующей иногда левую для рукоблудия после отбоя), она — 14-летняя — отдалась в качестве подарка на День рождения какому-то парню с характерным прозвищем: Михуй. В тот вечер дознания я плакал под фуги Баха, слёзы катились сами собой, первая любовь была удалена хирургическим способом. Вот тогда-то я и стал Мстителем. Таня по телефону рассказывала мне о своих новых похождениях, а так и не понял, кем я ей был. Моя дружба, моя филия в итоге ничего не стоила пред ласками её сексуальных партнёров. (Хотя Таня как-то попросила меня показать мой фаллос, и я показал; она оценила его на «три с минусом», сравнила с пропорциями известной статуи Давида, что в чём-то даже лестно.)

Я читал психологов. Я вообще тогда много читал. И я забыл Танечку Злобину, чтобы погрузиться в мир опьяняющего разврата.

3.

В Тунис нагрянули русские дети в том числе и я — подросток 15-ти лет. Тогда я был нелюдим, сам по себе учился плавать в бассейне. Меня научили нырять. И я нырял, однако, сопротивление воды стаскивало с меня почти полностью мои плавки на тонкой резиночке. И это заметила она — Регина. Думаю, моя попка ей понравилась, поэтому она и её подруги (наперсницы) решили со мной заигрывать. Они осведомились о моей неопытности в делах полового актуализма. И… обещали помочь. В ту же ночь Регина пригласила меня в свой номер.

Я горел, я пылал, и моя свеча разгоралась и разгоралась. Ни солёная морская вода, ни напитки или еда, ничто уже не могло потушить этот огонь, но и разряжать себя зря я не хотел. Ровно в полночь по местному времени я постучал в номер Регины. Но её заспанная подруга прогнала меня. Шутка? Дала надежду, а потом? Мой АК-47 требовал разрядки всей очереди и немедленно… Стояла звёздная африканская ночь. Я как истинный эксгибиционист разделся до нога и

стал бродить по коридору спального корпуса. И вот меня заметила арабская работница отеля — средних лет уборщица. Она выкатила глаза и быстро начала удаляться, не посмев почему-то издать звуковой сигнал о помощи. Я настиг её в прачечной, схватил уборщицу за бедра и подсадил её на стиральную машину; особо не церемонясь, я рвал её юбки, трусики, всё то, что вело к большому вулкану. Я не думал о Праве, я забыл про ответственность. Мой обнаженный друг проник в лоно, и начались весёлые фрикции, потому что мы оба — и я, и уборщица — смеялись. Женщина была рада, наверное, давно у неё такого не было. Тем более, с парнем из холодной суровой России. Она смотрела в мои глаза, я в — в её. Наконец её тело начало вращаться в конвульсиях, и я испустил семенную жидкость, меня словно выдоили… После этой небольшой шалости я вручил ей купюру в 10 динар. Более мы старались не попадаться на глаза друг дружке.

4.

«Моя» Регина вдруг лишилась своих наперсниц. Они улетели в Москву, отрубили свою смену. Одинокая, моя принцесса перегрелась на солнышке и заболела каким-то головокружением, при этом задурив голову и мне. Теперь она легко пропускала (днём) меня в свой номер, мы играли в дурака и даже не на раздевание. На ней был только халатик (синий, как её глаза). Однажды она спросила меня: «Хочешь меня? Твои штаны выдают тебя. Вперёд, действуй!» Я пошёл в душ, вышел уже в одних трусах. Она обнажила груди и светила ими в окно. Я лёг, сердце колотилось. Регина лихо сорвала с меня остатки одежды и принялась за аупариштаку, предварительно одев моего друга в колпачок (дамы тоже берут на отдых презервативы?!). Колпачёк она губами расправила по всей длине краника. Есть что-то унизительное в аупариштаке, и я не хотел её мучить. Я возник над ней, как первое Небо над первой Землёй, она засунула часть меня туда, куда следует, и мы начали наш акробатический этюд. Регине очень понравилась роль наездницы, она скала на мне, словно я бык, изображала ковбоя с кличем «йи-ха!». Я всё ещё волновался, хотя поначалу боялся секса. Завершили мы битву полов по-собачьи. Я был в восторге. Эта Регина — волшебница. Сладострастие не утихало. «Ещё?» — озорно спросила Регина… Так я кончил в неё ещё семь раз, рекорд всей моей жизни.

(Тут мне вспоминаются римские лупанарии в Карфагене (Тунис), которые отличались от других зданий знаком графического мужского инстрмента, и где выбирали позицию, а не личность «волчицы».)

У нас был лишь секс, а я хотел любви. Но начал я не с того бока. Не от влюблённости я пришёл к соитию, а от соития к влюблённости, и соитие убило влюблённость. Как только мы сделали «это» (я постарался на «отлично») в последний раз, когда сил уже не было, мы словно очнулись от бреда, от сна и дурмана. Мы начали стесняться того, что сделали, стали стыдиться наготы, как Адам и Ева. (Я почему-то подумал, что если бы Эдем был в Канаде, то прародители бы прикрывались красными кленовыми листьями). Больше мы не поднимали тему сексуальности. Что было, то было, и наложена на это печать. Наше общение носило приятельский характер. А потом она потерялась в нашем большом объективном Бытии.

5.

Магия Фрейда, кудесника и шарлатана, фокусника, преследовала меня с детства. Уже в семь лет я попытался насильно расцеловать соседскую девочку двумя годами младше. Был у меня дружок (лет 9 мне было), с которым мы в подъезде по очереди снимали с друг друга штаны. Я больше смотрел на попку, а дружок — на мой penis. У нас даже был план пригласить девчонок с рынка, где они — ровесницы — торговали игрушками из «Киндер-сюрпризов». У него сейчас семья, а вот я захлебнулся в разврате. В 13 я чуть не изнасиловал двоюродную сестру Аню, которой я разрешал снимать заднюю часть штанов и смотреть на мою попу, которая лежала, ёрзала на мне, а через простыню её касался мой обнаженный стебель жизни. Сосед по хирургии в детской больнице ночью под одеялом с аппетитом сосал мой фаллос. Злой и развратный мир захватил меня и сделал меня адептом этих цветов зла.

6.

Я учился на юриста. Я мечтал построить Кодекс половой жизни для россиян. Ну, или нравственную непротиворечивую систему, одну для всей планеты. Я хотел быть освободителем женщин от «сексуального рабства». И внимательный читатель поймёт, насколько я ЛИЦЕМЕРЕН. Я думал о Тоталитарном Государстве, где нет разврата, где есть любовь, а половые сношения проводятся под надзором врачей и служат производству детишек. Однако, я не смог логически определить понятие любви и дать понятие разврату. Я восхищался дерзновению философов-моралистов: Аристотель, Спиноза, Кант, — а сам сносился с новым субъектами женского пола.

Так было с Наташей.

Я выходил из метро, думая провести вечер дома в тишине. Вдруг ко мне подбегает женщина, явно старше меня. Говорит, не я ли какой-то из её знакомых. Я говорю, что нет, но общение началось. А как Вас зовут? — А чем Вы интересуетесь? — самый обыденный разговор. Мне и ей подошёл маршрут подъехавшего автобуса. Мы сели рядом на задних местах, недоступным пожилым людям. Она угостила меня какими-то медовыми витаминами. Вышли тоже на одной остановке (собственно, на конечной). Она купила корм для кошки. Я вызвался проводить Наташу до дома. Как и рассчитывал, она позвала к себе. Наташа, оказалось, старше меня в два раза. Живёт она с мамой (это помимо кошки). Маме я понравился. Налили чаю. Наташа сияла своими лунными глазами. Она предложила остаться на ночь… Хм… Я кое-что заподозрил, я даже знал, что может ночью случиться… Одним словом, я отказался, но согласился посидеть в их гостеприимном доме ещё. Мама ушла в большую комнату, закрыла за собой дверь и громко включила телевизор. Мы перебрались с Наташей в комнату поменьше и тоже закрыли дверь. Тут-то хищная кошка Наташа набросилась на меня. Стянула водолазку и майку, стала гладить мой худощавый торс. Было страшно, но госпожа похоть взяла верх. Наташа сама сняла кофточку, обнажив бюстгальтер, который я не умел снимать. Из бюстгальтера вывалились груди — прямо мне в лицо. Как младенец я присосался к ним. Оба бахчевых плода были вкусны. Потом она одела протектор на моего героя, раздвинула ноги. Моя душа сосредоточилась на головке булавы. Я чувствовал себя свободно, это была проложенная тропа.

Я так возбудился, что не мог остановиться и достаточно быстро излил свой нектар в её недрах. Дала второй презерватив; я честно старался, работал, как Стаханов, но видно в моих пороховницах закончились запасы пороха. Очень устали ноги. Я вышел из неё. Она мне соболезновала: «Что же, бывает». Мне было стыдно и за то, что я сделал и за то, что довести до логического конца не смог. Мы оделись. Наташа хитро и озорно смотрела на меня. Я раскраснелся от жары, страсти и стыда. Мама Наташи смотрела на меня так, будто я спас её дочь от Гидры, тоже озорно. Дома я объяснил, что долго был в книжном магазине. С Наташей я непродолжительное время ещё общался по телефону, а потом я пропал… «Она же настолько старше меня!» — пустая отговорка для труса.

7.

Моя бывшая одноклассница, ортодоксальная пастафарианка, перед которой я разыгрывал роль наивного девственника, но жаловался на реальные боли в низу живота, написала мне как-то:

«Потому что трахаться надо иногда. Бог сказал: плодитесь и размножайтесь! Так говорят в Доминикане, а они очень верующие, любят Бога и трахаются во славу Его и рожают детей много, и это всегда радость, даже если живут в нищете и остаются одни с детьми. Там такая философия и так принято. То, что принято здесь, там это всего лишь устои общества. А Богу на самом деле глубоко безразлично, с кем ты спишь или не спишь; у Него поважнее дела».

 

Я не силён в богословии, чтобы отрицать это. Но смысл «христианской любви» мне представляется иным…

 

В то время я писал курсовую по праву тоталитарных режимов. То, что Гитлер устранил проблему гомосексуализма и проституции, оправдывает все его преступления. Это чисто моя позиция, которую я пытался доказать, аргументировать в курсовой работе, но моей работы испугались и попытались меня высмеять. Во всяком случае, меня взяли под надзор, а в аспирантуру не приняли.

 

Вика. Мы познакомились на какой-то открытой лекции, проводимой Институтом Философии РАН. Вика — психолог, у неё есть светловолосый сын-второклассник, и она разведёнка (милая одинокая женщина, если говорить галантно). Мы пару раз обедали месте в кафе, ходили в кино, я навещал их в той же детской больнице, когда сын заболел чем-то кардиологическим. Сыну я любил дарить героев из «Черепашек-ниндзя», мы подружились с этим симпатичным мальчиком.

Как-то, гуляя вокруг пруда, заговорили о сексе. Вика сказала, что у неё есть «мужчина для секса», с которым она встречается раз в две недели только для дикого совокупления. Меня это озадачило. Мать — образец нравственности для сына — ведёт тайную половую жизнь. Меня она убеждала в том, как Таня когда-то, что до свадьбы не только «можно», но и «нужно» в обязательном порядке заниматься плотскими утехами, потому как «вдруг не понравится» с законным мужем. В мировоззрении Вики не было категорий «можно» и «нельзя», но были такие категории: «хочу» и «не хочу». Но меня возбуждало не это. Наличие сына доказывало, что она может родить ещё, а это интересно и важно для мужчины…

 

Ночь. Смотрю французскую эротику на компьютере. Вика пишет, что бухает у своей подруги Даши. Я посочувствовал. Я вообще против пьянства, но алкоголь располагает к «случайным связям». Тут я предупредил их, что если они не перестанут жрать водку литрами, я приеду и наведу порядок. Идея того, что я приеду, заинтересовало Вику, она настоятельно требовала, чтобы я приехал…

Дома все спали. Я тихонько выбрался на тёмную улицу. Зашёл в аптеку купить презервативы. Аптекарша уничижительно посмотрела на меня. Впрочем, мне было всё равно. Добирался я недолго. Спасибо мэрии Москвы за МЦК. В лифте заветного дома я немного реанимировал свой жезл греха, в предвкушении оргии боец поднялся на караул. Девочки встретили меня весёлыми и пьяными. Валялись пустые бутылки из-под пива и портвейна. На столе стояла наполовину полная бутылка русской водки. Я выпил белого вина, вкусил рыбы в масле; девочки показали мне, как «отрываются», отрываются от культуры и общества, от социального и нравственного, от цивилизованного и запрещающего. Они извивались в самодеятельном любительском стриптизе. Я ревновал их за лесбийские поцелуи. Это были дикие, необузданные, страстные женщины, перед которыми может устоять только действительно святой мужчина. Я достал своего героя, молодые женщины изобразили интерес и удовольствие. «Какой хороший подарочек ты привёз!» — сказала Вика. Неожиданно передо мной возникли две полноватые фигуры обнаженных женщин. Я стоял одетый, только хобот выглядывал из ширинки. Девочки встали на колени по очереди нежно целовали «подарок». Далее меня рьяно раздели и повалили на большую кровать, уселись голышом на мне. Титьки Даши были как тыквы, никогда я воочию не видел таких размеров; Даша сидела ближе к лицу, её половые губы тёрлись о мою волосатую грудь; Вика же насела влагалищем на кол моей похоти и прыгала. Я забыл, что есть Бог, общество, мораль. Я стал диким, каким-то «естественным», первобытным. Я был голоден, жадно вкушал тыковки, даже покусывал их. Груди Даши вздыбились, надулись, соски крепко венчали свои холмы. Она села на мой рот, я впервые вошёл в женское лоно языком, которым очень старался угодить полногрудой бестии. Вика устала прыгать. (Кстати, как я сейчас, как мы тогда, мы как-то забыли бесхозные презервативы). Вика, казалось, кушала какой-то божественный «Чупа-чупс», так основательно она высасывала мой сосуд. Мы немного изменили позиции. Я ловко входил-и-выходил из норы согнутой прямым углом Вики, которая прижалась губами и грудями к грудям и губам Даши. Я ревновал, я хотел иметь два члена, я хотел в двойном размере. Мы вспомнили Ростана и Сирано де Бержерака: я предложил им одеть мне на нос искусственный деревянный фаллос, чтобы я мог удовлетворить обеих. Нижний нос у Буратино не отставал от верхнего, сделанного по идеальным образцам-эталонам, и чем больше было вожделение у деревянного мальчика, тем более вырастал нижний нос. Деревянный член ублажал Дашу, а настоящий — Вику, в которую и выпростал фонтанчик. То, что я получил оргазм и израсходовал запасы горючего, не понравилась моим леди. Они снова возбудили меня и просто изнасиловали. Я снова получил оргазм, но семени не хватило, «дохляк» лишь немного колыхался. Девочки немного обиделись, а утром я проснулся голым в пустой квартире, не помня, не зная, что случилось, мою наготу видело только зеркало шкафа. Долго не мог найти свои штаны-джинсы и трусы, но ближе к полудню воскресения добрался домой. Маме сказал, что был у друга, что играли с компьютером всю ночь.

 

8.

Вика сказала, что то, что случилось, — ошибка, и надо забыть это. Но как можно такое забыть? К тому же мне нужно было взять реванш за то, что не смог второй раз излить семя.

О моё отрочество! Сколько же спермы я излил в одиноких, тайных, сказочных актах онанизма. Впервые я кончил при просмотре фильма «Эммануэль» с моим друзьями, фильм, который я обнаружил в тайнике родителей. Один друг после фильма засадил моей собаке (пудель), остальные, и я с ними, отирали подушки дивана своими стволами. Сладко кончил и во второй раз, когда ночевал у тёти, «я поимел сам себя», так я это сформулировал. С тех пор я каждую ночь «любил» свои подушки, представляя их женщинами. Ночь. Родители спят, а я наслаждаюсь одиноким удручающим рукоблудием. Впрочем, я обходился без рук, руками я обнимал подушку, вдавливал подушку в кровать и тёр об неё пенис. Моё воображение рисовало мне моих одноклассниц и учительниц. Пока папа был на работе, а мама на кухне, я мог три раза излить себя, отирая твёрдый диван-кровать.

Каждый мальчик помнит, как первый раз в горячей ванной он открывает головку своего кончика. Я лично этого испугался, я подумал, что навредил себе, что-то сломал. Тогда я позволял воде из душа возбуждать меня, а кончал я в воду, видя как расплывается чудесный эликсир. Самый гигиеничный онанизм.

 

Тогда меня могла возбудить и сопроводить до райского наслаждения простая фотография женщины, которая оголила грудь. Я покупал дешевые журналы «Калейдоскоп. Интим», смотрел их, когда все домашние были на работе, с жадностью читал порнографические рассказы и советы «врача». Как же билось сердце, когда я — малец — брал эти журналы у пожилых продавщиц. Я высыпал груду монет, накопленных на журнал, отдавал последнее. Я знал все точки продажи в районе. Журнал прятал во внутренний карман куртки, боялся встретить кого-то знакомого, кто узнает мою тайну. Этот экстрим был частью общего деяния.

Иногда удалялся в лес, там голым бродил по нехоженым путям, обнимая голыми ногами берёзки. Журналы брал с собой, рассматривал постеры, зарядившись новой фантазией и её глянцевым воплощением, я оплодотворял Мать-Землю, проливая, стоя возле берёзы, священную влагу плодородия. Потом я раскаивался, выбрасывал журналы, охотно подмываясь вечером, а в понедельник брал новый выпуск журнала. Но мы отвлеклись.

У Вики идеальная фигура: талия, бёдра, грудь; пальцы длинные и ровные, промежность плотная, кожа гладкая, носик прямой. Я бы женился на такой, я принял бы её сына как родного.

Приехал к Вике в гости. Пили вино. Засиделись допоздна, сын уже спал. Я решил действовать как настоящий мужчина, поднялся, она поднялась, и начал атаковать его сочные бастионы в лифчике. Вика немного противилась, но потом расслабилась, на что повлияли удачные манёвры в зоне грудок. Я раздел её, от чего ей стало свободно, она улыбалась. Позволил раздеть себя. Она легла на стол, а я зашёл сзади… И мы унеслись в сказку, волшебство и дикие желания погрузили нас в другую реальность. Вика в угаре любви вымолвила: «Так хорошо мне никогда ещё не было». Ключик входил в замочек и открывал блаженные миры. Бал правил основной инстинкт, отключая мозги, включая животное живое начало. Наш сексуальный вальс был прерван. Проснулся сын Вики… Мы ещё были в параллельной реальности, а он с удивлением взирал на нас своими чистыми, святыми глазками. «Мама, что вы делаете?» Тут Вика очнулась, но желание не оставило её: «Мы с дядей играем в паровозик, иди спи», — мило сказала она, задыхаясь от страсти. «Но мама!» — «Живо спать!» — «Мама, мамочка! Тебе больно?!» Вика полностью вернулась в социокультурный мир. Мы с ней оделись. Сынишка плакал, мама утешала его и с ненавистью смотрела на меня. Сын всё-таки часть её плоти и крови, а я — чужой похабный мужик. «Извини, малыш», — сказал я мальчику, но тот громко закричал: «Уходи, уходи, ты — не папа!» Я ушел. Ушёл навсегда. То что я делал с матерью на глазах сына мне ещё припомнят на Страшном Суде. Я не хотел этого раздора…

 

9.

Ночь. Я пробираюсь в соседнюю комнату. Папа в командировке, в квартире я и мама. Мама спит, слегка посапывая. Я оделся в Адама и залез к ней под одеяло. Я нежно гладил её ноги, целовал пяточки. Мама спала. Я нашёл то место, из которого когда-то появился на свет, ладошкой потёр его. Мама спала. Я продвинулся дальше и уже сосал те сосцы, которые сосал младенцем. Змея наша норку кролика. Мама проснулась и тут же была захвачена сладострастным водопадом удовольствия. Она ещё не понимала, кто её милует, ей это было не важно. Это было продолжением сна. Кто-то сжимал её ветхие груди, кто-то пыхтит около шеи. Кто-то её трахает под одеялом в тёмной комнате. Немолодая моя мама сбросила одеяло, под которым извивались два родственных кровных тела. «Сынок?!» — «Да, мамочка» — «Только папе не говори!» — «Не скажу, мамочка». Молодой лингам и зрелое йони сочетались по традициям индийской любви. «Сделать это с мамой, не всякий маменькин сынок на такое решится». Мама блаженная и голая сидела на диване, а сверху на её грудь выпали мои редкие осадки. Я проснулся среди ночи, поллюция. Опять этот бредовый сон Эдипа!

 

Я обратился к психоаналитику, уж они по части этого добра молодцы (они это и придумали, ну, то, что можно со своей мамой), и тот снял все психические наплывы. «Вы просто чувствуете в матери женщину, а не просто вашу мать». Да, мама — женщина. Признаю. И, о чудо, сны эти подленькие оставили меня навсегда.

 

10.

Эти записки — часть моей сексуальности, свидетельство моего лицемерия, казнь моей гнусной похоти. Говорят, что «мужику надо трахать баб». Но ведь тогда он — раб, раб мирового разврата (пусть простят меня философы за новую — мною изобретённую — сущность). Я требую себе и этой повести самую жестокую инквизицию; я запрещаю сию повесть экранизировать, а переводить разрешаю только на украинский язык. Мне теперь снятся другие сны: «Благовещенье Святой Девы» из какого-то храма на окраине Москвы, образ Марии Египетской в пустыне.

 

О моей жестокости по отношению к Женщине есть ещё одна история.

 

Имя Оливия для своей дочери могли дать только очень весёлые родители. Оливия случилась со мной в промежутке между Таней и Настей. Десятый класс как-то сидел на уроке английского вместе с восьмым. Я решил пошалить, и написал любовную записку той девочке, что оказалась Оливией. Девочка ответила.. Уж не помню как, но я её зацепил. Девочка прислала мне свой номер телефона (домашний), а ещё нас столкнула учительница истории, когда мы вместе с Оливией работали в школьном музее (куда я вписан навсегда как медалист). Мы даже ездили на олимпиаду по истории со своим музеем боевой славы России. Оливия ещё не умела носить полупрозрачные эротичные колготки, где-то они порвались. Мы (только наберитесь дочитать предложение до конца, мой уважаемый цензор) придумали играть в «Лолиту»: я был Гумбертом, Оливия, ещё сочная нимфетка, была Лолитой, а моя староста Маша была обставлена Шарлоттой Гейз, мамой Лолиты. Гумберт и Лолита пытались страстно держаться за ручки; поясняю: наши сплетающиеся пальцы совершали настоящий половой акт. Её ладошки гладили мой пушок на правой руке, когда мы сидели за партами какой-то аудитории. Я тогда лишь помечтал, на что способны эти пальчики, и возбудился…

Девочки, с которыми я просто дружил (Надя, Вера, толстая Люба), отказывались ходить со мной в кино. А Оливия согласилась. От одиночества я дважды сводил Оливию на сеансы. Русая девочка с обаятельными прыщиками на щеках (играют, играют в ней гормоны!) в зелёной куртке, будто партизанка из эпохи Великой Отечественной. Мы с ней ели пиццу с аппетитом черепашек-ниндзя в кафе кинематографа. Один фильм назывался «Мужчина по вызову», а другой — «Сорокалетний девственник». С Оливией мы вместе прогуливали собак у пруда.

Однажды мы прогуливали собак поздно вечером. У неё был светлый кобелёк неясной породы, у меня была чёрная собачка кокер-спаниель. Мы избродили весь район, ещё раз поглазели на афишу с фильмом «Сорокалетний девственник». Я тогда не признавался себе, что влюблён в Оливию. Да и не был я тогда влюблён в неё. Просто она пригласила меня к себе, жила-то она в соседнем доме. Я её не любил, но не мог отказаться от фантазий, которые ворвались в мой мозг, узнав, что родителей девы ночью не будет дома. Я не любил Оливию, но знал, что она тащится от меня. Знал, что она запомнит меня навсегда…

Собаки были привязаны по разным углам, чтобы их случайно не повязать, ведь у моей собаки была течка… как и у меня. Я и Оливия сидели на кровати цвета долматинской породы. Она придвинулась ближе, я придвинулся ближе, они ещё ближе придвинулась и я… На Оливии было только салатовое платье. Она прикоснулась ко мне чуть выше колен, пока я нерешительно разрабатывал план нападения, победного блиц-крика, молниеносного вторжения и взятия столицы («блин, ещё засудят за изнасилование несовершеннолетней!»). Её ресницы одобрительно моргнули, будто говоря: «Не бойся!» И вот я решился, я впился в её коленки, целуя, облизывая их, она же давила на голову, пытаясь отстранить, но чуть позже впустила свои пальцы в мою шевелюру, гладила и шептала: «Милый, хороший мой!» Мои губы поднимались вдоль её ног, а потом вдруг резко впились в её полногрудый бюст, который я начал кусать и лизать. Я был очень быстр; девочка просто не понимала, что происходит. (А я творил чудеса.) Она была так эротично пассивна, что мой lollypop уже был у неё за щекой. Я расслабился, полностью лёг на диван; девочка же, как хорошая ученица мага, играла с волшебным жезлом своего властелина. Я вылез из-под неё, чтобы очутиться позади и войти по приглашающим вздохам в запретные катакомбы. Кажется, но в порыве страсти мы порвали плеву, пошла кровь, и мы жутко испугались. Я погнал её в ванную, чтобы она там у себя всё промыла. Выйдя из ванной она молила ещё раз «сделать это». Я, думая о её женском здоровье, жестоко ей отказал. Мы оделись и стали просто валяться одетыми на кровати, неистово целуясь, обнимаясь и прижимаясь. Потом страсть спала, и мы уснули друг у друга на руках. Мой герой гордился своим подвигом, которым расколдовал принцессу.

 

Тогда я запутался в терминологии. «Любовь», «секс», «влюблённость», «страсть». Я не хотел любить Оливию, я думал, что она — простушка, а мне-то, блин, такому важному, нужна красавица писаная. Я часто распространялся перед теми, кто интересовался, что не люблю Оливию. Слухи дошли и до неё. Ей-то, представляю, очень было обидно. В сущности я оказался грязным боровом. Но путём долгих и мучительных размышлений я пришёл к выводу, что Оливия — хорошая партия, что, пожалуй, редко кто меня так ценил, как это делала Оливия. Но время шло, я мудрил мудростью мудрых. И вот Онегин идёт к той, что так любила его. А ему сказали, что его любимая вышла замуж и живёт теперь с мужем — счастливо. Я возненавидел себя. Я — дурак. Я сам прогнал своё счастье.

 

11.

 

В конце концов (опять какой-то пошлый каламбур) я остался у разбитого корыта. Лысый, старый хрыч. Без какой-то особой профессии, всю жизнь изучая мораль и законы, которые и нарушал с таким наслаждением. Во мне умер пророк человечества, несущий благую весть об истинной, сентиментальной, романтичной и платонической, половой и эротической любви. Желающий легко найдёт в сети мои научные потуги на тему падения нравов, о торжестве разврата и угасании всех высоких чувств. Более того: мой рассудок помутился. Я оказался в психиатрической палате с каким-то геями. И им, и мне давали таблетки для снижения потенции. Я уже не соображал, когда мои гениталии скрыты, а когда я их кому-то демонстрирую. Меня мутило от виляющих белых попок медсестёр. Меня никто, кроме уже пожилых родителей, не навещал. Геи предлагали мне вступить в их порочное братство, но и самый явственный грешник имеет свой предел. Кое-как я выбрался из психушки, но стал наркоманом, который теряет разум, если не пьёт циклодол и не колит себе реланиум.

 

Я задумал эти записи как исповедь по типу «Исповеди» Августина. Видите ли, я как-то неожиданно принял ярмо религии (тёплую любовь Христову) и отказался от всевластных похотливых мыслей. Тестостерон, этот яд, эта сила всех грехов, извергся из меня. Иисус меня простил, а я себя простить не могу. Во мне стало больше человечности. Я стал видеть в женщине человека, личность. Не все они созданы, чтобы меня ублажать.

 

Я не осознал ещё всех преступлений против женской нации. Я только стою у входа в храм, куда не пускает бес. Я, в сущности, опять лицемерно раскаиваюсь в своём лицемерии.

Пусть эту повесть назовут эротической. Пусть Эрос, тёплый и светлый, вновь воссияет над Матушкой-Россией, пусть больше родится русских детишек, пусть торжествует православие, а пьянство и разврат навсегда покинут нашу великую Родину.

Loading Likes...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий