Малявка

Дворовые

– Вали отсюда, придурок! — разнесся по двору эхом хрипловато-истерический женский голос.

У двадцать первого дома уже месяц не горели фонари. Как всегда, там кто-то бухал, но теперь, из темноты, брань, звон бьющегося стекла и крики производили на округу еще более удручающее впечатление, чем обычно.

Саша боязливо оглянулась. Она узнала по голосу Верку Плотникову. В прошлую среду Плотникова, Шнырева и Кириллина пристали к ней на карьере, когда Саша шла с велосипедом к железнодорожной насыпи. Они окружили ее, и Шнырева ударила ногой по спицам переднего колеса. Сашка выронила велосипед в грязь. Потом Плотникова долго трясла Сашку за грудки и спрашивала:

– Кто ты такая? А? Я у тебя спрашиваю, мразь! Кто ты такая?

Уже после, ведя искореженный велик вдоль железной дороги, Сашка убеждала себя, что нелепо было бы отвечать «я — Саша» или «я — человек», говорить нужно было на их языке, нагло и грубо, поэтому и молчала, цепенея от ужаса.

Эти «лярвы», как называли их на районе, прикапывались к ней давно, класса с восьмого. Если Сашке приходилось идти мимо (обычно она старалась этого избежать), они орали вслед «коза драная», «ботанка задроченная» и еще кто-то там. И, разумеется, громко ржали своим прокуренными, развратными голосами.

– Че, может, по домам? — спросила Саша, глядя на Пашку Бергера. Они жили в одном подъезде, и Сашка знала, что он тайно влюблен в нее, хотя ни для кого это, конечно, тайной не было.

– Давайте еще партию в козла, — предложил Ромка Белый. — На раздевание, а, Сашок?

– Да пошел ты! Озабоченный, — Сашка раздраженно скривилась, она терпеть не могла, когда Ромка начинал эти свои пошленькие приемчики. — Вон, Еремина раздевай.

– А че я-то? Я че, крайний? — Женька Еремин поднял брови, отчего его большие прозрачные уши зашевелились.

Сашка посмотрела на круглое лицо с маленькими и тоже круглыми глазами и засмеялась.

– Ну ты и олененок, Еремин!

Сашке не хотелось идти домой. Мать и отец, судя по окнам, еще не спали. В зале работал телевизор, и его фиолетовое мерцание окрашивало тюль в космические тона. В спальне горел свет. Сестры, Анюта и Танюшка, наверное, уже уснули, а родители опять ругаются. Вернее, мать допрашивает, а отец, пьяный, лежит на диване и безразлично смотрит в телевизор. Когда он уставал от нудных маминых вопросов, то грубо обрывал ее: «Заткнись! Не твое дело!» И мама шла плакать на кухню, пила валерианку или чего покрепче, пустырник или валокордин, и, опухшая от слез, вымотанная истерикой, ложилась спать. Так было почти каждый день. Сашка это все наизусть знала. Она не переносила маминых слез. Иногда Сашка пыталась заступаться за мать, что-то сбивчиво и страстно объясняла отцу, он отмахивался: «Отвали, малявка! Не твоего ума дело». Тогда они плакали обе, сидя на кухне или в детской. Младшие тоже начинали ныть, Анюта хватала маму за руки, а Танюшка лезла на колени, хотя и была уже дылдой восьми лет. Саша много раз уговаривала мать развестись, но та только плакала, кивала, а на следующую ночь опять шла разыскивать отца по квартирам, где пили водку и играли в преферанс.

– Ладно, давайте еще партейку. Сдавай! – Сашка пододвинула колоду Ромке. – Только без раздевания.

– Давай хоть на желание. Че как маленькие?

– Ой, ой, ой! Кто-то уже вырос! – Сашка презрительно оглядела его с головы до ширинки. Она это умела – смотреть презрительно.

– Могу доказать! – он придвинулся к Сашке и потянулся рукой к ее груди.

– Ну-ну! – Пашка несильно толкнул Ромку в плечо. И Ромка смирился.

В их дворовой компании Пашка был главным, хотя и самым маленьким по росту. Где-то в седьмом классе он перестал расти, каких-то гормонов не хватало его организму. И теперь, к одиннадцатому классу, он был ниже Сашки, хотя ее считали малявкой, – чуть выше метра пятьдесят.

Пашка страшно стеснялся своего физического недостатка, и даже нахальный Ромка никогда не решался шутить на этот счет, понимал – обида будет смертельной.

Зато у Пашки был нормальный отец, каким можно гордиться. У Ромки отца не было, а его мать, еще молодая и красивая, водила в квартиру мужиков, которые поили ее шампанским, ликером «Амаретто» и воспитывали Ромку. Он этого не любил, хлопал дверью и уходил на сутки или двое, за что мать его наказывала, но никогда не могла на своем наказании настоять, забывала и отпускала гулять – лишь бы не мешался.

Ромка был красивым, в мать. Белым его прозвали за светло-пепельные волосы, брови и ресницы. Был он хоть и альбинос, но не из болезненных, с красными глазами и бледной кожей, а наоборот, загорелый и мускулисто-поджарый.

У Женьки Еремина все нормально было и с отцом, и с матерью, но он никогда не рассказывал о семье, не водил к себе никого в гости и вообще был стеснительный и скрытный. Долговязый, лопоухий, с большой головой, Женька рассказывал несмешные анекдоты и на спор шевелил ушами.

 

Ромка начал сдавать карты. Из темноты вальяжной, самоуверенной походочкой к их столу под фонарем шел парень. Подойдя, он одернул свою модную джинсовую куртку, откинул с лица длинную челку и по-свойски пожал руки всем – естественно, кроме Саши.

– Здорово, пацаны!

– Здорово!

– Здорово!

– Здрасьте! – Саша тоже протянула руку. В книжке по этикету она читала, что мужчина обязан пожать руку женщине, если она сама ее протягивает. Парень удивленно поднял густые, прямо таки соболиные брови, улыбнулся своими лучистыми глазами и насмешливо потряс ее руку за кончики пальцев. На Сашу пахнуло ванилью.

– Денис, – представился он.

– Александра, – она постаралась как можно изысканнее склонить голову набок, как французская фрейлина из романа «Анжелика».

– С гулянок? – спросил Ромка, приглаживая свои белые, даже чуть синеватые в свете фонаря, волосы. Денис кивнул, и всем остальным стало неловко от того, что они, как маленькие, тусуются здесь, возле дома, играют в «дурака», когда там, в центре города кипит какая-то неизвестная, но страшно интересная взрослая жизнь, о которой Денис даже рассказывать им не хочет.

– А ты че, рэпер что ль? – нагло спросила его Сашка.

– Почему? – добродушно усмехнулся Денис и посмотрел на нее с таким выражением, будто хотел сказать «да ладно тебе, я хороший».

– У тебя джинсы на два размера больше.

– Такой фасон, – он пожал плечами. – Посмотри бирку – какой размер? – он приподнял куртку и развернулся вполоборота. Саша увидела красивую спину, переходящую в ягодицы, потом рельефный живот – и даже слегка задохнулась. Она покраснела, отвела глаза и забормотала:

– Это хорошо, что не рэпер. А то у нас тут металлисты… Рэперов бьют… И наоборот… Война и все такое…

– Мне пофигу. Я не воюю. Мэйк лав, нот вор.

– Чего? – переспросил Ромка.

– Я говорю, занимайтесь любовью, а не войной.

– А, точно! Я тоже за это, – Ромка засмеялся. И все засмеялись, каждый про себя думая, что никогда еще не занимался никакой любовью, и неизвестно, когда это произойдет. А Сашка даже подумала, что хорошо бы первый раз у нее было с Денисом, потому что она, кажется, влюбилась в него. По-настоящему, а не так, как до этого в Сизого, в Вадика Щербакова, в Сашку Назарова. С теми она встречалась просто от скуки. Они ей совсем были безразличны. С ними и поговорить было не о чем. А Денис… И в области сердца у Саши сладко и нежно заныло.

– Ну ладно, пошел я, – сказал он.

– Давай! – ребята опять пожали ему руку.

– Александра, – Денис с улыбочкой сжал Саше пальцы, улыбнулся и блатной походкой направился к их дому.

– Он че, в нашем подъезде живет? – не сдерживая радости, спросила Саша.

– Месяц как переехали, – сказал Пашка Бергер, чуть привставая на цыпочки, чтобы стряхнуть с Сашкиной головы жука-пожарника.

– Они с этого, как его, с Сахалина. У него батя там работал. Большую деньгу зашибал, – мечтательно сказал Ромка.

– Купили квартиру бабки Тони, – объяснил Пашка, протягивая руку и стараясь пригладить волосы на голове Сашки. – Та ж умерла.

– Напротив тебя что ль живут? – Саша, машинально увернувшись от него, посмотрела с таким восторгом, что Пашка нахмурился.

– Ну да. А че?

– Да не, ниче. Удивилась просто. Мы в карты-то будем играть?

Ромка снова начал сдавать. Со стороны школы послышался топот.

– Опять что ль металлисты с дрынами? – спросил Женька и от испуга так наморщил лоб, что его уши шевельнулись.

– Один человек, вроде, бежит, – сказал Пашка.

Из-за дома появился лысый, небритый мужчина в грязной одежде. Искаженное злостью лицо его заплыло от синяков и долгого пьянства. В руках он держал что-то длинное.

– Обрез! – закричал Ромка. И мужик сразу же направил ствол на них.

– Стоять! – заорал он. – Суки! Стоять на месте!

Ребята замерли. Саша чувствовала, как кровь отхлынула от ее лица и тело похолодело, будто жизненная сила вжалась в позвоночник. Пьяные глаза мужика дико шарили по ним около минуты. Обрез угрожающе покачивался в вытянутой руке. Саша, напрягши все душеные силы так, что к горлу подкатила тошнота, старалась сделать их невидимыми, незаметными для сумасшедшего мужика. Кажется, это получилось, он опустил обрез и резко, будто выплюнул изо рта сгусток крови, спросил:

– Где они?

– Мы не знаем, – виновато, сорвавшись на какой-то почти писк, сказал Женька и опустил глаза.

– Где, я спрашиваю, эти суки? – заорал мужик.

– Туда побежали, – показал Ромка в сторону Северного.

Мужик медленно, как Терминатор, положил обрез на плечо и пошел в указанную сторону. Ребята с облегчением переглянулись, но мужик будто почувствовал, обернулся и с каким-то диким, звериным рыком потряс над головой оружием. Но это не было обращено лично к ним, угроза относилась вообще ко всему в целом. Потом мужик устало ссутулился и побрел в темноту, в которой вскоре полностью растворился. Ребята не двигались. И тут Ромка громко заржал.

– Это нервное, – сказала Саша. – Я про такое читала.

Ромка Белый, вытирая слезы, закашлялся и, показывая в темноту пальцем, давясь словами, пытался выговорить:

– Вы ви… Нет, вы ви… видели… это… этого упыря… Это же… реально вурдалак был…

– Ты как? – спросил Пашка, обращаясь к Сашке.

– На меня еще никогда оружие не направляли, – ответила она. – Страшно.

– Пойдемте-ка домой, – благоразумно предложил Пашка. – Кто его знает – еще вернется…

Они попрощались и разбежались по своим подъездам: Ромка – в пятый, Женек – в четвертый, а Сашка и Пашка Бергер – в третий. На первом этаже Пашка чуть задержался, глядя, как перескакивает через ступеньки Сашка, как подпрыгивает легкий плиссированный подол ее юбки, вздохнул и вошел в незапертую специально для него дверь.

 

Подруга

– Слышала, Плотникова Антоновскую избила, – сказала Ленка Доронина, извлекая из-под кухонного стола табуретку с дерматиновым сиденьем.

– Ого! Когда? – спросила Сашка.

– На прошлой дискотеке в «Ручейке», – табуретка как-то вывернулась из рук и упала Ленке на ногу. Она выругалась.

– Больно? – Сашка с сочувствием посмотрела под стол.

– Нормально, – Доронина, потирая ступню, вдарила по табуретке кулаком. – У, скотиняка!

На плите начал подсвистывать чайник.

– А Ващенко че, даже не заступилась? – Саша ковырнула алюминиевой вилкой от куска нуги с карамелью, который лежал в большом эмалированном тазу.

– Че она, дура что ли, за Антоновскую впрягаться?

Свист чайника набрал силу.

– Да заткнись ты! – Ленка раздраженно выкрутила конфорку, и чайник замолчал. Она двигалась размашисто, как бы давая понять, кто здесь главный. Ленка разлила в разнокалиберные кружки заварку, затем кипяток, так что на Сашку попала пара горячих капель, и сама плюхнулась на табуретку.

– Они же подруги, – морщась и потирая руку, сказала Сашка.

– Здоровье дороже, – Ленка ловко отковыряла и положила в рот большой кусок нуги и, не переставая жевать, спросила: – Ты знаешь эту, как ее, Полякову?

– На год нас старше?

– Ага. Помнишь, в том году ее в реанимацию из школы отвезли? Это ее Плотникова избила. За волосы об унитаз.

– Ужас! И что, Плотниковой ничего не было?

– А че ей будет?

Саша сидела хмурая и задумчивая.

– Ну а Антоновская чем Плотниковой помешала? – через некоторое время спросила она.

– Какого-то парня отбила.

– У Плотниковой?

– Да не! Ты че! За это ее бы убили. У другой какой-то девки, которая с Плотниковой дружит.

– Ясно. На эти дискотеки лучше не ходить.

– Да ладно тебе, не боись! – Ленка улыбнулась. – Ты же со мной.

– Ой, а то ты прям сила.

– А то! – и она как-то плотоядно улыбнулась.

Подруги не виделись все лето. На каникулах Ленка жила на другом конце города у бабушки в маленьком, кривом, просевшем бараке. За железной дорогой сохранились две улицы таких домиков, огороженных собранными из чего попало заборами. Там бегали куры, брехали собаки, мычали коровы и хрюкали поросята. Это был кусочек другой, немного деревенской, по-барачному неряшливой жизни. Район так и называли – бараки. Там Ленка тусовалась со взрослыми пацанами и подругами, которые жирно обводили черным карандашом глаза, начесывали высветленные до желтизны волосы плотным шаром, носили косухи в заклепках и терпеть не могли Сашку. Поэтому летом Доронина с Сашкой не дружила, да и неудобно было дружить через весь город.

Ленка Доронина громко и быстро выхлебала чай и встала, чтобы налить новый. Была она широка в кости, с полными бедрами, но тонкая в талии, а ее шея переходила прямо в плечи так, что почти не было никаких углов. «Наверное, это и называется «покатые», – думала Сашка, рассматривая Ленкину фигуру. Если самой себе Саша казалась похожей на вешалку, то Ленка Доронина напоминала бутылку с вином «Молоко любимой женщины». Она даже походила с распущенными волосами на Деву Марию с этикетки. Темно-русые, слегка вьющиеся, они, как покрывало, обрамляли овальное Ленкино лицо с маленьким носиком, веснушками и карими глазами.

– Скажи, а если Плотникова меня будет бить, заступишься? – Сашка еще не до конца растопила в себе обиду за то, что Ленка за лето ни разу не позвонила.

– Че я, дура что ль? – по-простецки сказала Ленка. Саша горько вздохнула и набила рот нугой.

– Слушай, – сказала она, когда удалось разлепить рот. – А ты не боишься, что эту нугу с карамелью не просто так выкинули? Может, они радиоактивные.

– Кто ж знает! – флегматично сказала Ленка. – Говорят, сбой в производстве. Моя мать два рюкзака приперла. Вот скотиняка ломовая!

– А откуда их прут-то?

– Из Ступино. Там на свалке две кучи: в одной – «Сникерс», в другой – «Марс».

– И не охраняется?

– Даже с собаками! Но кого ж это остановит? Да че ты все спрашиваешь? Сама съезди и посмотри.

– Мать запретила.

Они молча допили чай, Ленка начала мыть посуду, а Сашка ерзала на неудобной табуретке и набиралась решимости заговорить о Денисе.

– Ты че, летом у этого, у грека работала? У дяди Георгиса? – спросила Ленка. – Видела тебя на рынке пару раз.

– Чего не подошла?

– Да как-то некогда было, – Ленка сделала вид, что не понимает Сашкиной обиды. – Ну и че, много заработала?

– Не напоминай!

– Ты ж масло растительное продавала?

– Ага.

– И мало заработала?

– Ну так… Не очень…

– Сколько?

– Сто пятьдесят тысяч.

– Мало, – Ленка удовлетворенно отвернулась.

– Только неделю работала.

– Не понравилось?

– Ну, как сказать, – Саша, ссутулившись, стала отковыривать от стола декоративную боковую полоску. – Дядя Георгис меня изнасиловать пытался.

– Да ты что?! – Ленка села на табурет и вперилась в Сашку. – Стол-то мне только не порти.

– Никому, ладно? – Сашка спрятала руки между колен.

– Блин буду!

Ленка требовательно, с ожиданием смотрела на Сашку, слегка приоткрыв маленький рот. Сашка молчала.

– Рассказывай.

– Че рассказывать-то? – Сашка вздохнула и потерла руками лицо. – Ой! Я же накрашена. Размазала?

– Ты мне зубы-то не заговаривай. Сказала гоп, давай прыгай.

Сашка посмотрела на Ленку с выражением муки на лице, под обоими глазами синели темные пятна туши.

– Мне Армен гирей в голову попал, – начала она.

– Как гирей в голову? – перебила Ленка.

– Я наклонилась масло наливать, а они гирю на два килограмма друг другу перебрасывали. Гиви с Арменом.

– Зачем?

– Ну, у них одна на двоих была, – нетерпеливо пояснила Сашка. – Мне кожу на лбу рассекло. Кровь потекла. А дядя Георгис приехал товар забирать. Я тебя, говорит, до дома должен довезти, у тебя производственная травма.

– А Гиви с Арменом че? Их же за это под суд!

– Гиви с Арменом фруктов мне надарили, арбуз дали. И дядя Георгис меня повез, значит. Возле дома высаживает и говорит: «Я тебе премию за геройство хочу выписать. Только ты ко мне за ней вечером приди». Я и пошла.

– И че, даже не догадалась?

– О чем? Ты же знаешь, как у нас с деньгами.

– Ну и дальше-то что?

– Прихожу к нему. У него дом свой на Новой улице.

– И че? Че? – Ленке не терпелось.

– Стол накрыт. Дядя Георгис шампусик открыл, угощайся, говорит. Я выпила – рюмку одну, конфетой заела. «Рафаэлло» – мои любимые. А он спрашивает: «Сколько тебе надо?» Я говорю, не знаю, сколько дадите. А он – зависит от тебя. И ширинку расстегивает.

– Афигеть! И че?

– Я – бежать. Дверь заперта. Давай вокруг стола бегать. Он за мной. Я тебя поймаю, говорит, моя козочка. А у самого елда красная из штанов торчит.

– Че, большая?

– Огромная!

– Ужас! Ну и че?

– Он стол к стене придвинул, поймал меня, на кровать бросил. Сам сверху навалился, и вдруг как-то задергался, глаза закатились, и слюна изо рта потекла. Прямо мне на лицо.

– Кошмар!

– Скорую, хрипит, вызови. Я его столкнула, ключ у него из кармана вытащила и сбежала. Пока бежала, думала, вызывать скорую или не вызывать.

– И че?

– Вызвала, – Сашка опустила глаза.

– Фуф! Вот ужас! Ну а че с ним-то?

– Да кто его знает. Приступ, может, сердечный. Откачали. Видела на рынке. Какой он мерзкий! Жирный! Губы вывернутые, вечно слюнявые. Ненавижу!

– Тебя прям как будто бог уберег, – сказала Ленка слегка дрожащим голосом.

– Я в бога не верю, но знаешь, мне кажется, есть какая-то сила, которая меня оберегает. Просто мне такое унижение не пережить, понимаешь? Если бы это случилось, я бы…

– Матери не рассказывала? – перебила Ленка.

-Не. Ты че! Она с ума сойдет.

Ленка встала, решившись что-то сделать, но задела под столом ногой бутылку с черной жидкостью. Густая жижа начала вытекать на пол, завоняло керосином.

– Мать убьет, – испугалась Ленка. Схватив с раковины серую тряпку, она подняла бутылку и усердно начала затирать пятно. Сашка молчала и пялилась по сторонам, разглядывая кухню.

 

Жили Доронины плохо, даже хуже, чем Сашкина семья. Ленкина мать зачем-то собирала в квартире всякий хлам. Везде стояли и лежали разные предметы: банки, чашки, пустые или чем-то заполненные бутылки, старые перечницы, солонки, кастрюли, плошки, тазы. В дырки между предметами были распиханы целлофановые пакеты, несколько штук сушилось на веревке, растянутой через кухню. На полу стояли ведра, бидоны, пыльные картонные коробки, старый поломанный пылесос. Все на кухне было покрыто грязно-коричневым, липким слоем. Сейчас Саша снова все это заметила, и ей захотелось уйти отсюда на улицу, на свежий воздух. И она решилась начать нужный ей разговор:

– Ты знаешь Дениса Жигулина, который переехал в наш дом?

– Кто же его не знает? Красавчик.

– Тебе он нравится?

– Мне – нет, у меня же есть парень – Леха Блатной.

– Ничего себе! Че же ты молчала? – подавляя сожаление, спросила Сашка. – Ну и как? Уже целовались?

– И не только, – Ленка жеманно улыбнулась. – Он мне целку порвал.

– Правда?! – спросила Саша, понимая, что после такого признания вернуть разговор к Денису будет сложно.

– Ага.

– Ну и как?

– Да как-как, нормально.

– Ну ты даешь! Я даже целоваться еще не умею. А ты уже – женщина. Больно было?

– Да так. Нормально.

– Че ты все «нормально» да «нормально»! Терпеть не могу это слово. Это все равно, что вообще ничего не сказать.

– Ну а если нормально было, че я еще скажу?

– Ладно, – Сашка примирительно вздохнула. – Ну и че теперь?

– Женится на мне! – Ленка встала и по-хозяйски швырнула грязную тряпку в переполненное мусорное ведро под раковиной. – А пока ходим.

– Ааа, – Сашка сделала вид, что ей все понятно.

– Он раньше со Светкой Моисеевой ходил, но она ему не давала. Вот он ее и бросил. Кстати, с ней теперь Денис ходит.

– С Моисеевой? – от этой новости у Сашки что-то задрожало внутри. – Она красивая.

– Ну и что, что красивая. Никому не дает. И Денис ее скоро бросит. Че ему канителиться? На него, говорят, целый список желающих.

Целый список. Саша, осознавая несбыточность своих мечтаний, тоскливо отковырнула ореховой нуги.

– А ты Блатного любишь? – меланхолично спросила она.

– Фиг знает. Вроде люблю.

– А он тебя?

– Он меня любит! – Ленка вздохнула, сладкая улыбочка появилась на ее лице, и она уставилась куда-то в окно, повыше выставленных на подоконнике майонезных банок с луковицами. Раздался резкий скрежет ключа в замке, затем нетерпеливая повторяющаяся трель звонка.

– Мать пришла, – встрепенулась Ленка и кинулась открывать так поспешно, что ее неустойчивая табуретка грохнулась на пол.

– Да возьми ты сумки, корова! – послышался из коридора голос Ленкиной матери. Тетя Рая показалась в коридоре.

– А, гости, – одергивая старомодный бархатный пиджачок и глядя мимо Сашки, недовольно сказала она.

– Здравствуйте!

– Здрасти-здрасти, – тетя Рая скрылась в комнате. Ленка тащила в кухню две набитых продуктовых сумки. Саша встала. Пора было уходить.

Сашка не любила тетю Раю, грубую и скандальную женщину. Была какая-то история между ней и отцом Саши, еще когда тот был директором завода. Вроде бы он уволил ее за сплетни или за потасовку, Саша точно не знала. Отец не терпел даже упоминаний о Ленке и ее матери. Но Саша дружила с Леной, и других подруг у нее не было.

– Я пойду, – сказала Саша.

– Погоди. Она при тебе не так ругается.

– Почему?

– Стесняется. Ты же из интеллигентной семьи.

Сашка села обратно на табурет, взяла алюминиевую вилку и с тоской посмотрела на гору нуги с карамелью.

– Ты пол мыла? – послышалось из комнаты.

– Да! – крикнула с кухни Ленка.

– Иди, посмотри, как ты мыла! Жопа с ручками! Ничего нормально сделать не может. Не мыла – так и скажи.

– Да мыла я! – Ленка раздраженно кинула на стол вытащенный из продуктовой сумки батон и бросилась в комнату на разборки.

– Где ты мыла? – кричала тетя Рая. – Носом тебя в эту пыль ткнуть? Как кота в дерьмо? Шлындала опять где-нибудь весь день! Шалава малолетняя.

– На себя посмотри!

– Ты на мать голос не поднимай. А то плюну и разотру.

– Ты на пол лучше плюнь и разотри! Ты же обычно так и моешь!

– Что? Ах ты мразь желторотая! Ну, получишь ты у меня сапоги на зиму! Будешь голая в школу ходить!

Ленка смолчала. То ли испугалась угрозы, то ли придумывала контраргумент. Саше хотелось исчезнуть, испариться, дематериализоваться и появиться сразу в подъезде. Жаль, что еще не изобрели телепортатор. В своем воображении Саша уже не раз пользовалась им.

В комнате продолжалось препирательство.

– И пыль не вытирала!

– Да вытирала я, – в Ленкином голосе было отчаяние.

– Опять врешь! Я же вижу! Глаза у меня еще видят, слава богу.

– Не вру я.

– Суп сварила? Отец скоро придет, а жрать нечего.

– Сварила.

Тетя Рая, одетая в синий прямой халат, шла на кухню, за ней семенила Ленка. Лицо тети Раи было усталым и злым. Некрасивое, с высоким от залысины лбом, длинным заостренным носом, кожистыми складками век без ресниц и совершенно выщипанными, а затем нарисованными карандашом бровями, оно вызывало у Сашки отвращение. Милое Ленкино личико, даже в красных пятнах от скандала, рядом с ним казалось невероятно красивым, и трудно было поверить, что тетя Рая – Ленкина мать.

Сашка встала, желая протиснуться в коридор. Твердокаменная тетя Рая стояла на пути, как гора.

– Разрешите, – пискнула Саша.

Тетя Рая отодвинулась, не взглянув на Сашу.

– Подруг водишь, – продолжала она ругать дочь. – А просьбы матери родной выполнить не можешь! Так ты, значит, мразь неблагодарная, ко мне поворачиваешься? Жопой своей мне в нос тыкаешь? Я тебе тыкну! Я тебе тыкну! – и она ткнула Ленке в лицо большую огрубевшую фигу.

Сашка обувалась. Ленка громко шептала, не особо таясь:

– Как с цепи сорвалась.

– Может, из-за меня?

– Кто ее знает… – у Ленки на глазах были слезы. Саша обняла ее.

– Держись.

– Да ладно. Привыкла.

– Ну, пока, – Сашка вышла в подъезд, в который раз прочла рядом с дверью в Ленкину квартиру надпись «Ленка – честная давалка», затем, под гнутыми, черными от гари почтовыми ящиками скользнула взглядом по объявлению «Даю в рот и по морде» с подписью «доброжелатель» и вышла на улицу.

 

Дежурство

Сашка размазывала шваброй воду по полу и думала, зачем было застилать пол в школе таким дурацким линолеумом? Весь 10-й «А» каждую среду после уроков драил его щетками, губками, чистящими порошками, но через неделю он опять становился серым от въевшейся грязи. Все из-за этих противных выщерблинок в форме маленьких червей. Как будто опарышей вывалили на еще жидкий линолеум и оставили подыхать, чтобы остались эти художественные узоры в виде отпечатков их тел.

Потом Саша подумала о своем одиночестве. Почему-то ей никак не удавалось прибиться ни к одной из школьных группировок, которые хоть и не дружили между собой, но соблюдали какую-то негласную иерархию. Никто не трогал друг друга без повода и приставали только к тем, кто слабей.

Если бы Сашка смогла примкнуть хотя бы к какой-нибудь группе, ей не приходилось бы ходить в столовую по второму и третьему этажу. Крутые чувихи тусовались на первом, напротив входа в школу, и чморили всех, кто им не нравился. Особенно на большой перемене, на которую приходился обед. После четвертого и пятого уроков никого уже не было, но Сашка на всякий случай сначала выглядывала с лестницы, и если было свободно – быстро шла по коридору к раздевалке. Если же было три урока, как в прошлом семестре по средам, когда отменили физику, ей приходилось ждать или как-то просачиваться, прячась за спины. Не то чтобы Сашка была трусихой, ей просто не хотелось нарываться, ведь на унижение придется реагировать, что-то делать. Ей было очевидно, что в драке она не победит. Остается бежать, как загнанный зверь, через сад к дому.

Сашка стала думать про яблоневый сад, который был за школой. Она обожала Городенцы. Когда ей было семь, она испытала в саду одно необычное состояние, которое часто потом пыталась в себе вызвать, вспоминая тот образ. В своем уме Сашка видела это так: она идет по протоптанной в густой зеленой траве тропинке, смотрит под ноги и зачем-то спрашивает у самой себя: «Что такое бесконечность? Как это понять?» Она поднимает глаза и видит рядом с собой яблони, а за ними еще и еще. И ее восприятие как бы расширяется во все стороны, сначала насколько хватит глаз, а потом дальше. И вот она вмещает в себя весь мир, который оказывается бесконечным яблоневым садом. И это внутри нее – гомон из стрекота кузнечиков, гула самолетов, щебетания трясогузок и отдаленных, едва слышных голосов людей. Внутри нее этот свежий, душистый ветер. Внутри нее щекочущее копошение всех живых существ.

Да, она часто вспоминала тот момент, пыталась пережить его снова. Но такой отчетливости не удавалось достичь, а может это было уже и не нужно, потому что само знание о слитности ее с миром как-то постепенно затерлось волнениями и перипетиями сложной подростковой жизни.

Сашка подумала про свою яблоню, которую звала Зеброй за полосатый от старости, разветвленный, удобный для сидения в развилке, ствол. Теперь на ней, наверное, созрели яблоки. Яблоня была поздней. Сашка вспомнила, что давно не навещала ее. Раньше она каждый день после уроков сидела на ветке, в темно-зеленой восковой листве и подслушивала разговоры прохожих (прямо под яблоней шла тропинка). А еще раньше, классе в пятом, когда Сашка пересказала всем дворовым «Оцеола, вождь семинолов», они играли под этой яблоней в индейцев. Сашка была шаманом, а Пашка – вождем. Однажды, когда все ушли обедать и оставили ее одну, пришли незнакомые дети и хотели разжечь под яблоней костер. Сашка сидела на дереве, обхватив ствол руками, и отказывалась слезать, а они кидались в нее палками и банками с краской, которые притащили с мусорки. Два раза попали по ногам, оставив кровавые ссадины, но она все равно не слезла, не предала Зебру. Теперь это казалось странным, а тогда было понятным и почему-то важным.

А сегодня? Что важно для Сашки сегодня?

Сашка вспомнила сегодняшний классный час. Еленушка зачитывала из какого-то журнала, прикрывая обложку газетой, статью про секc. «Вы, – говорила она, – должны знать это, вам уже пора». «Я про это в пять лет знала, – думала Сашка, – а она нам в шестнадцать рассказывает. Вот хочется нам сказки слушать про то, что сексом без любви заниматься нельзя. Господи, ну и дура! В нашем классе уже больше половины им занимаются, по всякому, и по любви, и по пьяни. И не скажешь же, что смешно это. Растрындится… Вы – эгоистические натуры! А нам все это нахрен не нужно!»

Сашка сняла со швабры склизкую тряпку, окунула ее в ведро с грязной водой, распрямилась и замерла. На нее навалилось одно из самых постыдных в ее жизни воспоминаний, которое часто всплывало вдруг, без причины и заставляло каменеть от тяжелых, накатывающих дурнотой, чувств. Событие само по себе было довольно пустое и глупое (так сказала ей мама), но Еленушка раздула драму, настоящую трагедию в духе коммунистических разоблачений врага народа. Было это два года назад, в восьмом классе.

Саша любила училку английского языка – Ларису Викторовну, та напоминала ей маму, такая же мягкая, женственная, так же задумывалась о чем-то своем, слушая их корявые английские пересказы. «London – is the capital of the Great Britain. This is one of the greatest cities in the world». А она витает где-то, улыбается и кивает. Лариса Викторовна разрешала Саше рассказывать свои собственные истории на английском, а не скучные учебные тексты. Тогда она выпускала класс, и Сашке хотелось, чтобы Лариса Викторовна стала их классной руководительницей.

– А возьмите нас, – сказала она в конце урока, после того, как Лариса Викторовна поделилась опасениями, что, наверное, тяжело будет снова брать малышей.

– Как же я вас возьму? Вы – класс Елены Дмитриевны. Жены директора.

Прозвенел звонок, все начали складывать в портфели учебники и тетрадки. Лариса Викторовна вышла за дверь, и Саша кое-что сказала в шутку. А может, и всерьез. Хотя, конечно, не думала о том, чтобы осуществить свое предложение. Она вообще не думала, просто сказала:

– А давайте доведем нашу Еленушку. Она от нас откажется, и Лариса Викторовна нас возьмет.

Некоторые посмеялись, но как-то вяло, без энтузиазма. А Женька Казак пошутил:

– Или исключат всех из школы!

Сашку не исключили, но из-за сказанной глупости ей пришлось пережить нечто настолько постыдное, что при воспоминании об этом глаза ее всегда становились мокрыми.

Как выяснилось, в классе у нее был враг. Сашка знала, что Ващенко не любит ее, но не придавала этому значения. Что-то такое эти трое самых высоких и рано развившихся девочек – Ващенко, Антоновская и Таранник – интриговали против нее, малявки, стоящей второй с конца строя на физкультуре. После отмены школьной формы они, одетые во все дорогое и модное (их родители были богаты, в Сашкином представлении), насмехались над ее убогой плиссированной юбкой, фиолетовыми лосинами и свитером с розой из люрекса. Сашка носила их бессменно, тогда как они меняли наряды каждый день, особенно Антоновская, длинноногая, большегрудая, с тонкой талией. Именно Антоновскую Сашка считала главным идейным противником – наверное, потому, что Сашке она нравилась, нравилась до зависти, до молчаливого восхищения, и вдвойне Сашке было обидно, что в начальных классах они дружили. Но потом Антоновская стала сторониться ее, а классе в шестом возник этот тройственный союз, в котором именно она, Антоновская, явно, в открытую, конфликтовала с Сашкой. Это она приклеила к ней грубое «Козлиха» (фамилия у Сашки была Козлова) и называла ее так при всем классе, она всегда первая и громче всех говорила что-то обидное в ее адрес. Ващенко и Таранник молчали и высокомерно посмеивались. И Сашка не обращала внимания ни на Таранник, самую высокую, худую девочку класса, с длинным хвостом гладких светлых волос, ни на неприятную ей Ващенко, вытянутое лицо которой, с крупными, сильно навыкате глазами, всегда имело брезгливое, неприятное выражение. И вот без всякого предупреждения, вероломно, как написано в учебнике истории про нападение фашистов, Ващенко заложила ее. Кончался еженедельный классный час. Еленушка спросила:

– Какие-нибудь вопросы?

Ващенко скромно подняла руку.

– Что ты хотела, Наташа?

Ващенко встала и, выговаривая слова так, будто она не хочет это произносить, но понимает, что не может поступить иначе, сказала:

– А Саша Козлова вчера сказала, что давайте Елену Дмитриевну доведем и она от нас откажется.

Елена Дмитриевна поощряла стукачество, называя это пионерской сознательностью. Кто пинал по кабинету истории кактус? Кто запер в подсобке уборщицу? Кто курил в туалете? Каждую среду после уроков она увещевала, делая из них честных товарищей, и уверяла, что доносчик останется анонимным, надо просто написать печатными буквами имя виновника, свернуть и бросить в коробку у нее на столе. Это долг каждого советского человека. Но никто никогда не сдавал ни Женьку Казака, ни Кольку Шаманского, ни заядлого курильщика Ромку Овдеева. Класс сопротивлялся давлению тем сильнее, чем Еленушка на него давила. И вдруг Ващенко без всяких требований и поощрений, как бы сама решила выполнить долг и заложила Сашку с ее дурацкой фразой.

– А Саша Козлова вчера сказала…

И Саша, сидя на задней парте, подняла от каракулей в тетради глаза и испуганно посмотрела на Ващенко.

– Давайте доведем Елену Дмитриевну…

Что-то тяжелое и жаркое подкатилось к Сашкиному горлу.

– Она от нас откажется…

Саша чувствовала, как медленно заливается лицо жгучим алым цветом.

То же самое происходило с лицом Еленушки.

– Все должны встать и высказать свое осуждение мерзкому поступку, который совершила Козлова Саша. А ты, Саша, – но она посмотрела не на Сашу, а куда-то поверх нее, – выйди к доске и слушай, что скажут тебе твои одноклассники.

И все сказали. Это бессовестно. Невообразимо. Отличница не должна так поступать. Давайте исключим ее из совета отряда, из пионеров, из школы. Только Славка Луканский, тоже отличник, несмело предположил:

– Может, простим? Она ж пошутила.

– Пошутила?! Пошутила! Как можно так шутить? – негодовала Еленушка.

А Сашка растерянно смотрела в окно, на бегающих двухкилометровый кросс старшеклассников, на низкое серое небо и почти голые ветки рябины. Саше действительно было стыдно, потому что она, сама того не замечая, оказалась эгоистичным, плохим человеком, и ей нельзя дальше жить. Потому что такие подлые, как она, люди, не имеют на это права.

После нескольких часов рыдания дома Саша уже почти решилась на самоубийство и, вытащив из плотного конвертика сменную бритву для папиного станка, пока без нажима проводила ею по жилам на запястье. Она пыталась набраться смелости, чтобы резануть глубоко. Сестры, напуганные ее рыданиями, сидели в детской, каждая за своим столом, и делали вид, что занимаются уроками. Но едва послышался поворот ключа в замке, они бросились в коридор, навстречу маме, и наперебой рассказывали, что Саша, как пришла из школы, все время плачет, а теперь заперлась в ванной. Мама негромко постучала в дверь:

– Сашенька, милая.

Сашка, которая так и не решилась перерезать вены, задумчиво убрала бритву на верхнюю полку шкафчика.

– Александра, открой дверь.

Сашка посмотрела на свое опухшее от слез лицо, вздохнула и открыла дверь.

– Что случилось? – спросила мама, заглядывая ей в глаза и стараясь взять ее за руки. Саша потянулась к ней, прижалась к пахнущей духами маминой блузе и, захлебываясь, рассказала все. А мама только рассмеялась и мягко сказала:

– Какая ерунда и чушь! Ваша Елена Дмитриевна как ребенок!

– Мама! Меня исключат из школы. Я – плохая.

– Ну что ты! Ты – хорошая и умная. Сказала не подумав. С кем не бывает?

Саша доверяла маме, и ей стало легче. Снова можно было жить, хоть и стыдно, но все же можно. Даже когда Еленушка пришла к ним домой и заперлась с мамой на кухне, Сашка уже не боялась и почти перестала винить себя, она повторяла про себя слова мамы: «Наша классная раздула из мухи слона».

 

И вопрос замялся как-то сам собой. Даже Елена Дмитриевна как будто простила и больше никогда не вспоминала об этом. Только вот Ващенко из противников скрытых стала заклятым врагом, и об этом знали теперь все в классе.

 

– Ну, что ты тут, закончила? – Доронина вернулась в класс с выстиранными от мела тряпками. – А то меня там уже ждут.

– Блатной, что ли?

– А кто ж еще? – подбоченясь, сказала Ленка. – Че-то ты долго моешь. Раз-два и готово.

– Остался второй и третий ряды.

– Короче, больше половины. Может, я пойду, а ты домоешь?

– Но в следующее дежурство моешь ты!

– Ладно, ладно.

– Ты обещала сегодня вечером учить меня целоваться.

– Вот это не знаю. Я, наверно, до ночи с Блатным буду. Да и че там учить? Просто рот приоткрываешь и все, – Ленка открыла рот и сделала томное лицо. Сашка засмеялась.

– Дурацкий у тебя вид.

– Да ну тебя! – Ленка схватила свою сумку с парты.

– Можешь ответить мне на один вопрос? – серьезно сказала Саша. – Почему меня ненавидят Ващенко и Антоновская?

– Завидуют, – беззаботно сказала Ленка и хлопнула дверью.

– Чему завидовать? – сама себя спросила Саша и снова начала размазывать по линолеуму грязь.

 

У Фадея

Фадей подошел к столику во дворе еще засветло. Был он на удивление трезв, но весел.

– Сашка, а у тебя паень есть? – спросил он после приветствия.

– Паень? – переспросила Сашка. – Это кто?

– Ну, паень? С котойм ходишь?

– Фадей тебе с ним встречаться предлагает, – заржал Ромка.

Фадей смущенно замялся, щеки, покрытые редкими тонкими волосками, порозовели.

– Я пьосто спьясить.

– А у тебя дома есть кто-нибудь? – Сашка мерзла и глубже запахивала тонкую ветровку. – Может, к тебе? Посидим, чайку попьем?

– Пошли, – с важным равнодушием согласился Фадей.

Откуда взялся Фадей в их доме, точно никто не знал. Где-то он жил раньше, до совершеннолетия. Может, в детдоме, может – у родственников. А в квартире на первом этаже в седьмом подъезде жила древняя бабка. Она торчала целыми днями из открытой фрамуги застекленного, вылинявшего до серого цвета, балкона, встречала и провожала прохожих таким непонятным бормотанием и пугающим взглядом, что все дети (а они были тогда детьми) боялись ее до жути. Про нее рассказывали страшилки. В одном черном-черном городе жила черная-черная старуха… Саша думала, что она ворует детей, и каждый раз, проходя мимо, складывала в карманах фиги, чтобы не дай бог… А однажды Саша искала пропавшего котенка и кричала в маленькие подвальные окошки: «Кис – кис – кис», и бабка то ли харкнула на нее сверху, то ли чихнула: «А ну кыш! Прочь!» И Саша, с перепугу и со всей страстностью, на которую способна детская душа, пожелала старухе смерти. И действительно, бабка вскоре умерла, а вместо нее появился единственный ее наследничек – малахольный Фадей.

Сергей Фадеев, как звали его на самом деле, не был ни дурачком, ни больным, а просто недотепой. Высокий, худой, с крупным горбатым носом, слезливыми черными глазами и детским, всегда почему-то приоткрытым ртом. Был он беспомощным и жалким. И этой его беспомощностью пользовались все. Старшие пацаны без спросу приходили к нему бухать или просто перекантоваться на хате. Дворовые ребята, Пашка, Ромка, Сашка и Женек, хоть и были младше Фадея на два- три года, беззлобно издевались над ним, над его «фефектом речи», хотя и не гнушались его безвольным, безответным гостеприимством.

– Фадей, скажи «стратосфера», – Саша сидела на коленях у Пашки Бергера.

Стульев в грязной пустой кухоньке с изрисованными неприличными картинками обоями было только четыре. Все сидели за старым фанерным столом и чего-то ждали.

– Стъя-тос-фея, – лицо Фадея, и так худое и длинное, вытягивалось еще сильней от усилий выговорить правильно.

– В натуре, фея! – сказал Ромка Белый. – Фадей, ты – фея блат-хаты.

– Блат-хат-фея, – уточнил Женек, прикуривая сигарету.

– Есть домовой, а ты блатовой, – пошутил Пашка.

– Какой он блатовой? Посмотрите на него, – Сашка пригладила торчавшую вихрастую челку Фадея. – Он у нас маленький. Даже вон, картавит.

– Да идите вы! – Фадей дернулся в сторону от Сашкиной руки и обиженно вывернул свои пухлые цыганские губы. – Я вас позвал, а вы издеваетесь.

– Ой, ой, ой, он, кажется, сейчас заплачет.

– Знаете, что? Уходите отсюдова.

– Да ладно тебе, не обижайся, Фадей! Мы же шутя, – сказал Пашка Бергер, и Саше, как всегда, стало немного стыдно, что она издевается над Фадеем, но в то же время приятно вот так по-взрослому сидеть на коленях у парня и чувствовать себя королевой, пусть и среди дворовых парней.

– Хотите, анекдот расскажу? – сказал Женек, и, не дожидаясь ответа, стал рассказывать. – Вопрос: может ли вегетарианец полюбить женщину? Ответ: может, если женщина ни рыба, ни мясо.

Никто не засмеялся. Женька смутился и стал собирать пальцем какие-то крошки на столе.

– Фадей, может, я поесть приготовлю? – примирительно спросила Саша.

– У меня только веймишель.

– Давай вермишель. Ребят, вы есть хотите?

– Не, спасибо. Мы дома поели.

Фадей достал из единственного, висящего посередине стены, как скворечник, ящика пачку вермишели и поставил на газ черную железную сковородку.

– Ты че, в сковородке будешь варить? – спросила Саша.

– Я их жайить буду.

– Прям так, не отваривая.

– Пйам так.

– Давай я по-нормальному сделаю, сварю, обжарю на масле, – Саша выхватила у него пакет. – Кто ж сухие макароны ест? Совсем с дуба рухнул?

– Это ты с дуба йухнула. Это веймишель. И я знаю, как надо. Отдай.

– Не отдам, – Саша, смеясь, начала бегать от Фадея между стульями. Ромка Белый поймал ее и держал, пока Фадей разжимал пальцы. Это было весело, и все смеялись, но когда вермишель уже была у Фадея, а Ромка все продолжал Сашку держать, стало как-то неловко.

– Руки убери! – строго попросила Саша.

– А то что?

– Белый! Она кому сказала! – Пашка поочередно расцепил пальцы Белого у Сашки на животе.

– Ладно, ладно, – Ромка, глупо посмеиваясь, разжал руки.

Раздался глухой стук в дверь, от которого жалобно задребезжали разболтанные дверные петли. Все замерли.

– Кто это? – шепотом спросила Саша.

– Не знаю, – сказал Фадей, и из пакета высыпались на раскаленную сковородку тонкие вермишельки.

– Открывай, Фадей! – послышался мужской голос.

– Фадей, открывай, – повторил женский.

– Это Ленка, – обрадовалась Сашка. – Наверное, она с Блатным. Я открою?

– Откъивай, – смирился Фадей.

И в квартиру ввалилась розовощекая Ленка, одетая в длинное пальто и цветастый платок. За ней проталкивался в дверь Леха по кличке Блатной, в ватнике нараспашку, широко улыбаясь щербатым ртом. И совсем сзади, как-то скромно и нехотя, шел Денис. Когда он прошел мимо Сашки, на нее пахнуло ванилью. Боясь встретиться с ним глазами и обращаясь к одной Ленке, Сашка затараторила:

– Классно, что пришли. Вы откуда? С города? Или с Северного?

– Да отстань ты, дай хоть раздеться, – отмахивалась Ленка.

– Случайно встретились у дома. Решили зайти, – как бы оправдывался Денис.

Все прошли на кухню.

– Опачки! – сказал Блатной, доставая из рукава ватника пол-литровую бутылку водки.

– Нифига себе! – пацаны повскакивали со стульев, радостно блестя глазами, тянулись здороваться.

– Фадей, закусь есть? – деловито располагаясь, спросил Блатной.

Фадей показал сковородку с вермишелью, которая уже начала местами коричневеть.

– Свои глисты жаришь? – усмехнулся Блатной. Все с готовностью заржали.

– Это веймишель, жаеная веймишель, вкусно,- обиженно скулил Фадей, но его никто не слушал.

– Пацаны, организуете закуску? Хлебушек, колбаску, сальце. Что есть.

Пашка кивнул, а Женек начал мяться:

– Дома родаки. Я не знаю.

– Ладно, не гунди, – отмахнулся от него Блатной.

– Запивка есть, – и Ромка Белый достал из кармана куртки два пакетика «Зукко».

– Молоток! – похвалил Блатной.

А Денис добавил:

– Ты как пионер, всегда готов.

Пашка и Женька ушли искать закуску.

Блатной сидел на стуле, широко расставив колени. Он притянул к себе Ленку, по-хозяйски усадил ее. Ромка Белый, глядя на Сашку, тоже постучал по коленке, но она покачала отрицательно головой и села на свободный стул. Фадей, размахивая сковородой, как заправский повар, поставил ее на середину стола.

– Пьебуйте! – объявил Фадей. – Пальчики оближешь!

– Не позорься, а! – попросил Блатной.

– Нет, нет! Вы попьебуйте, – просил Фадей. Но никто почему-то не хотел пробовать.

– Убери эту гадость, – раздражаясь, приказал Блатной. – Лучше рюмки и запивку организуй. Ленок, помоги парню. А то он как неродной.

Пока Ленка наливала в полуторалитровую бутылку воду из-под крана, пока насыпала в нее порошок, Сашка, Денис и Блатной молча переглядывались. Все были как-то скованны, как бывает всегда, когда мало знакомые люди сидят трезвыми за одним столом. Блатной вызывающе осмотрел Сашку. Убедившись, что она – ничего, подмигнул ей. Она ответила ему тем же. На Дениса Сашка только раз украдкой глянула, обожглась, покраснела, опустила глаза. Наконец она не выдержала и спросила:

– Ну че, будем пить?

Ленка поставила на стол бутылку с ярко-оранжевым напитком, ревниво глядя на Сашу, уселась на коленку к Блатному и по-хозяйски обвила его шею руками. Но он высвободился и потянулся к бутылке.

– Где стаканы? – пнул он Фадея, который ел у плиты. Вермишель разлетелась по полу, Фадей заныл, но поставил на стол три стакана и серую эмалированную кружку.

– Наливай! – сказал Блатной Денису, откидываясь на спинку стула.

Саша напилась быстро, с первого полстакана. Когда вернулись Пашка Бергер и Женек, водки уже не было. Но они добросовестно сидели, ожидая чего-то, а Сашка делала бутерброды, и почему-то это было смешно. Сашка громко хохотала, прикалывалась над Фадеем, уворачивалась от Белого, но делала все исключительно для Дениса. Тот улыбался как-то замученно, без интереса, и посматривал на часы.

Ленка Доронина и Блатной начали целоваться на кухне, а потом ушли в комнату. Пьяный Фадей уговаривал всех попробовать его блюдо. Он подносил к Сашке полную ложку коричневой вермишели, но она отпихивала и смеялась.

А потом появились местные завсегдатаи: Дрон и Михон. С ними был незнакомый парень невысокого роста, с маленьким и невыразительным лицом. Дрон и Михон звали его Слямзя. Он только что вернулся из армии и собирался отметить это литровой бутылкой спирта «Рояль». Пока спорили, в какой пропорции разводить, появились девки: Натаха Кирилина и Светка Шнырева.

Дальше Сашка помнила какими-то вспышками. Вот она распахивает туалет, там, стоя на четвереньках, рыгает Белый. Сильно размякшее и какое-то незнакомое Пашкино лицо приближается и говорит: «Давай уйдем». Но Сашка не хочет, потому что здесь Денис, которого она любит, и хочет быть с ним. Но на кухне его нет. Сашка ищет по комнатам. В них темно, только шевелятся какие-то тени. Вот одна из них оглядывается. Сашка видит лицо, пьяное, возбужденное, с алыми, будто накрашенными, губами. И вязкий женский голос: «Ну, ты чего?» Пятясь и держась за стены, Сашка возвращается на кухню. Здесь какие-то незнакомые мужики. Фадей сидит на полу и плачет. Провал.

На морозном ночном воздухе Сашке стало лучше. Тот маленький, с неприметным лицом, довел ее до подъезда. Мягко и, казалось, заботливо он шептал:

– Что же ты так напилась? Такая маленькая. Такая красивая.

– Как тебя зовут? – спросила Саша и сфокусировала взгляд на его лице. Оно оказалось даже приятное, улыбчивое, с мелкими, подвижными чертами, как у обезьянки.

– Андрей, – сказал он. – Андрей Слямзин.

– Здорово, Андрей. Я – Саша. Проводишь меня?

– Я уже.

– Действительно. Мой подъезд, – размашисто показала Саша и оглянулась. – Ну, поцелуй меня, раз уж привел.

И он подхватил ее на руки, поднял на ступеньку и поцеловал, прижимая к двери и шаря по ней руками.

– Эй! Стоп, стоп! Я же не умею целоваться.

– Пошли в подъезд, я тебя научу, – жарко проговорил он. И она послушалась.

Облокотив ее на батарею, он настойчиво целовал. Сашке было приятно, что его горячие, мягкие, почти женские руки, залезли ей под свитер, что губы щекочут шею. Она даже позволила расстегнуть лифчик, и он мял по очереди ее груди, и лепетал каким-то безумным, диким шепотом:

– А ты, оказывается, совсем большая! Мммм, какая ты хорошая девочка, – и его рука все настойчивее упиралась в кромку ее брюк. Вдруг неожиданно и юрко она проскользнула к ней в трусы. Сашка дернулась и резко его отпихнула.

– Ты что делаешь?

– Я хочу тебя, малышка. Иди ко мне, – он тянулся к ней губами, приоткрыв мокрый рот и закатывая глаза. Сашка испугалась.

– Я тебя даже не знаю.

– Узнаешь!

– Ты – никто мне! Ты даже не мой парень!

– Если хочешь, я буду им, – и он схватил ее руку и исступленно начал облизывать кончики пальцев.

– Успокойся! Если ты мой парень, тогда до завтра. На сегодня хватит. Ты меня проводил. Уходи!

– Как же так? Ты меня возбудила! Это нечестно.

– До свидания. Я пошла.

– Постой. Ты что, девочка?

Она едва заметно кивнула.

– Тогда понятно. Ладно, я пошел. Завтра зайду. Ты в какой квартире?

– В тридцать пятой.

Саша осторожно открыла своим ключом дверь. По глазам неожиданно резануло светом. Саша сняла сапоги, куртку, прошла на кухню. За столом сидел отец. Он был бледен и необычно трезв. Лицо его, опухшее за неделю запоя, теперь как-то опало и казалось старым.

– Где мама? – спросила Саша.

– Маму увезла «скорая».

– Что случилось?

– Ничего страшного, – папа отвел взгляд. – Просто она устала. Иди спать. Я девчонок только что уложил. Постарайся не разбудить.

Не волнуясь за маму, почти не думая о ней, Саша проскользнула в ванную. Она была рада, что папа не заметил ее нетрезвость. И еще Саша очень хотела спать.

 

Петелино

Чтобы навестить маму, взяли дедушкину машину. Это было странно, потому что дедушка никогда раньше ее не давал. Белый, приятно пахнувший внутри бензином «Москвич» был для деда предметом поклонения, самой важной вещью, которую никак нельзя доверить пьянице-сыну. Так думала Саша, и была поражена тем, что болезнь мамы что-то изменила. Вообще, в ней было много странного: маму положили не в городскую больницу, а в какую-то под Тулой, в неизвестном Петелино. И почему-то целую неделю ее нельзя было навещать. Хотя девчонки легко с этим смирились, даже повеселели от того, что папа рано приходил с работы, варил невкусные мучные супы, а однажды испек жесткий, несъедобный маковый рулет. Все это он старательно готовил по старой кулинарной книге, которой мама никогда не пользовалась. Но он смешил Анюту и Танюшку, превращая готовку в игру. Мама так не делала.

К концу недели отцу надоело играть в хозяйку, он вернулся к привычному образу жизни. И девчонки ели гречневую и пшенную кашу, которую умели варить сами. А в выходные Саша испекла торт, половину которого они теперь везли маме.

По дороге девчонки спали, навалившись на Сашу, во сне легонько сопели, в их дыхании смешивались приятный детский запах и легкая вонь плохо чищенных зубов.

«Если маму сегодня не выпишут, – думала Саша, разглядывая по дороге унылые и бескрайние поля, – придется самой одежду стирать, носить уже нечего». Стирка в доме всегда была целым событием. Нужно было вывалить из корзины всю грязную одежду на пол, рассортировать по цветам, а потом долго крутить в стиральной машине «Сибирь» сначала на стирке, а потом, переложив в центрифугу, на отжиме. А после полоскать в ванной в холодной воде. И повсюду вода, а машинка бьется током, и нужно следить, чтобы сестры не зашли в ванную босиком, и самой не наступить в лужу. Много суеты, нервов, усилия. Нет. Саша это не любила. Она любила сидеть в кресле или лежать на втором этаже двухъярусной кровати с книгой. Сашка обожала читать. «Анжелика, маркиза ангелов» или «Вероника, любовница короля». Впрочем, в последнее время ее увлекала эротическая литература. Одну из таких книжонок, на серой бумаге, с плохо пропечатанными картинками голых женщин с томно приоткрытыми ртами, подсунул ей Слямзя. И теперь Сашка с волнением думала о том, как вернется и будет ее читать.

Со Слямзей они встречались уже неделю, каждый вечер пили у Фадея, а потом подолгу целовались в подъезде или на лавочке, если было нехолодно. Всю неделю Сашка прожила в каком-то сладостном и мутном угаре. Ему не было выхода, не было избавления от него. На нее вдруг обрушилось незнакомое раньше чувство страсти. Оно не было направлено ни на кого-то конкретно, просто Слямзя в ней его включил, и теперь, вместо геометрии или истории, на уроках ее занимали фантазии о разных, в основном – выдуманных мужчинах. Представлять настоящих, даже того же Слямзина, который все больше казался Сашке жалким глупеньким пьянчужкой, она не могла, потому что вместо эротических включались совсем другие переживания. Да и скучно ей уже становилось со Слямзей. Даже целоваться или позволять трогать себя Сашке надоело, а зайти дальше она не могла из принципиальных соображений, ведь первый раз обязательно должно быть по любви.

Они подъехали к трехэтажному особняку с облезлой, местами отвалившейся, оголившей красный кирпич, штукатуркой. На воротах Саша прочла вывеску: «ГУЗ «Тульская областная психиатрическая больница № 1».

– Пап, а мама че, в психушке лежит? – с изумлением спросила Саша.

– Не отвлекай меня… – папа сделал вид, что занят рулем, который он сильно выворачивал, петляя по заваленным яркими кленовыми листьями тротуарам. Саша поняла, что он не хочет об этом говорить.

– Я пойду, узнаю. Вы пока посидите, – и он громко хлопнул дверью, как всегда не рассчитав силу. Девчонки проснулись, начали потягиваться, кряхтеть:

– Мы приехали?

– А где мама? – спросила Танюшка.

– Сейчас папа вернется, и мы все вместе к ней пойдем, – сказала Саша.

– Я хочу писать, – канючила младшая сестра.

– А есть че-нибудь поесть? – требовательно поинтересовалась Анюта.

– Сейчас, – и Саша нашарила в сумке у себя в ногах бутерброды с подсолнечным маслом и сахаром, которые сделала в дорогу.

 

Они опоздали, время для посещений закончилось полчаса назад, но папа как-то договорился, и их пустили. Они поднимались по лестнице, потом шли по узкому, белому коридору.

– Мама, – хором закричали Анюта и Танюшка и побежали вперед. Сзади шел папа.

Мама сидела на кушетке возле окна. У Сашки вдруг защемило сердце. Против света был виден лишь мамин силуэт, знакомый, трогательно- хрупкий, но какой-то другой, будто лишенный чего-то маминого. Она казалась окаменевшей и отрешенной от всего.

Когда Саша подошла, мама обнималась с девчонками. Они примостились слева и справа, прижались к ней и затихли.

– Привет, мамульчик! – Саша наклонилась, поцеловала ее в пахнущую лекарствами щеку. – Как ты тут?

Мама вяло, равнодушно улыбнулась.

– Ничего, доченька, все хорошо.

– Мам, а что с тобой? – спросила Саша.

– Ничего, все нормально. Осенний авитаминоз.

Саша села перед ней на корточки и взяла за руки.

– Что это? – спросила она, глядя на перебинтованные запястья обеих рук.

– Это? – мама растерянно посмотрела на Сашу, сжала губы, и ее подбородок начал вздрагивать.

– Мамочка, мамульчик. Только не плачь, – Саша обняла колени матери.

– Не плачь, мамочка, не плачь, – заныли Анюта с Танюшкой.

– Я больше не буду. Девочки мои! Я уже успокоилась, – мама старалась улыбнуться сквозь слезы, стоящие в глазах. – Лучше расскажите, как у вас дела? Как в школе?

– У меня хорошо, – сказал Аня.

– Я по природоведению получила пятерку. За гербарий, – похвасталась Танюшка.

– Не волнуйся, мам, мы хорошо. Ты только поскорей выздоравливай.

К ним подошла высокая сухая женщина в белом халате:

– Хватит на сегодня, – строго сказала она. – Ее нельзя беспокоить.

– Вы идите, я догоню, – сказал папа.

На обратном пути Саша думала только о маме. Она все поняла. Это он довел ее, он виноват в том, что мама лежит в психушке, что она такая заторможенная, неживая. Саше хотелось сказать это отцу, и она, сжимая от злости кулаки и челюсти, представляла, как говорит это. Она думала: «Ведь мама могла умереть!», и эта мысль причиняла ей такую сильную, непереносимую боль, что хотелось ударить со всей силы кулаком по окну машины, чтобы разбить его и порезаться о стекло. «Тогда… тогда, – сдерживая щиплющие в носу рыданья, думала Сашка, – я бы тоже покончила с собой. Я бы не смогла жить без мамы!»

 

Отец

– Ну че? – спросила Доронина.

– Че-че, я не знаю, – Сашка присела на низенькую лавочку рядом с телефоном и снова прижала плечом трубку к уху.

– Слямзя тебя, вообще, зовет?

– Он всегда зовет. Мне кажется, с самого утра, как проснется, так звать начинает, – Сашка усмехнулась, но заметила, как отец за своим столом развернул вполоборота к ней кресло. Он уже вторую неделю не пил и почти все время после работы был дома.

– Как у вас вообще? – Ленка не унималась.

– Да нормально. Я тебе потом расскажу, не по телефону.

– Ладно. Насчет дискотеки решай.

– Мне даже одеть нечего.

– Да какая разница! Там вообще всем пофиг. Это Махновка.

– Ну и что – Махновка. Чем она отличается от Родника?

– ПТУ. Пьяные слесаря и пчеловоды. А то ты не знаешь?

– Откуда мне знать? Я не была ни разу. Даже не знаю, где она, эта Махновка… Не, не пойду.

– Как хочешь. Тогда покеда, – Ленка положила трубку.

– В Махновку я тебя не пущу, – раздался строгий голос отца.

Сашка повернулась к нему. Он смотрел нахмурившись и покраснев больше обычного. «Ненавижу!» – подумала Саша и сказала вслух:

– Это почему?

– Потому что я так сказал!

– Это не довод, – холодно произнесла Саша.

– Ты как разговариваешь с отцом? – он вдруг резко встал и в ярости подлетел к ней. Сашке показалось, что он ее ударит.

– А ну встань!

Сашка поднялась. Лицо отца было страшным: налитое кровью, с резко изломанной линией бровей, с глазами, горящими чем-то диким.

Может, в далеком и наполовину забытом детстве отец ругал ее, но Сашка не помнила. Ей давно уже казалось, что она и ее сестры не интересны ему, что в жизни отца есть нечто более важное, поглощающее и выматывающее его. В последние годы он вообще не вмешивался в их воспитание, всем занималась мама, а она была мягкой, все разрешала и часто говорила Саше: «Я тебе доверяю. Ты разумная девочка». И Саша действительно была разумной. Она сама разумно решила на дискотеку в Махновку не ходить. И вот человек, который обычно сам ведет себя более чем неразумно, и даже не разбираясь ни в чем, решил что-то ей запретить. «Ненавижу!» – опять подумала она и посмотрела ему в глаза с ответным, как будто отраженным от него, гневом.

– Ну? – с вызовом спросила она. – Что будешь делать?

– Ах ты! – он даже слегка задохнулся, схватил ее за локоть и потащил в детскую. – Малявка желторотая! Молокососка! Как ты с отцом разговариваешь!

Он толкнул Сашку к креслу. На глаза ему попалась плойка, которой Сашка накручивала перед школой челку. Он схватил и вчетверо сложил провод.

Анютка с Танюшкой тихо сидели, глубоко забившись в нутро двухъярусной кровати, смотрели оттуда на старшую сестру и отца. Сашка почему-то вдруг вспомнила, как отец поехал первый раз покупать эту кровать и привез вместо нее раскладной дачный диван-гамак с большими квадратными подушками, хотя у них даже не было дачи. Сашка, Анюта и Танюшка спали на этих расползающихся в разные стороны подушках два года, пока родители не накопили на новую, в этот раз все же настоящую, двухэтажную кровать и раскладное кресло для Таньки.

– И что? – с презрением глядя на отца, спросила Сашка. – Ты меня этим пороть будешь?

– И выпорю! – заорал он. – Так выпорю! Как сидорову козу!

Он замахнулся и хлестанул Сашку на ноге. «Не буду плакать!» – подумала Сашка, но слезы сами брызнули из глаз.

– А ну извинись! – встряхивая перед ее лицом проводом, потребовал отец.

– Перед тобой? – крикнула сорвавшимся на визг голосом Сашка. – Никогда!

– Ах ты мразь! – он снова ее хлестанул, Сашка вскрикнула, вместе с ней пискнули и тихонько заскулили девчонки. Отец даже не посмотрел на них.

– Будешь просить прощения?! – он снова замахнулся.

– Нет! – выкрикнула ему в лицо Сашка. – Можешь убивать! Перед тобой я извиняться не буду! Я ненавижу тебя! Это ты во всем виноват!

Отец побледнел и затрясся так сильно, что Сашке стало страшно за него. Он бросил плойку в угол комнаты и вышел какими-то скачками, так сильно хлопнув дверью, что с потолка в трех местах отпала штукатурка.

Сашка бросилась на кровать рыдать. К ней осторожно придвинулись из угла сестры, они хотели и не смели дотронуться до нее, погладить, пожалеть – и только всхлипывали. Сашка не обращала на них внимания.

Весь вечер отец не выходил из родительской спальни. Сашка тоже не поднималась с кровати, она лежала ничком и думала: «Мне никто не нужен! Вообще никто. Кроме мамки! Только ее люблю!.. А этот – сука!.. Пьяница и свинья… Даже отцом его называть не хочу… Поднял на меня руку! Конечно, он же сильнее… Если бы я могла – убила бы!.. Я его ненавижу… А мама! Мама добрая. Говорит, его надо любить за то, что он – мой отец. Но я не понимаю! В чем его заслуга как отца? Мама говорит, надо терпеть… В жизни много надо терпеть… Но я не хочу! Не буду терпеть! Я подам на него в суд! Пусть его лишат родительских прав».

Саша рыдала, пока не уснула.

Она открыла глаза, едва начало светать, и на нее навалилось воспоминание о вчерашнем. Стало противно, захотелось уснуть и не просыпаться до тех пор, пока не начнется новая жизнь, пока она не превратится в какую-нибудь рыбу, которая плавает, равнодушная, в мутно-зеленой воде. Кажется, Сашке снилась только что эта рыба, и хотелось вернуться в сон. Она закрыла глаза.

Когда она снова проснулась, в комнате никого, кроме нее, не было. Она села в кровати, прислушалась. В зале бубнил телевизор и изредка слышался голос кого-нибудь из сестер.

Саша встала и прошла по скрипучему коридору в гостиную.

– А где… этот? – она не смогла сказать «папа».

– Ушел. Еще утром ушел, – ответила Анюта.

Сашка посмотрела на табло электронных часов над телевизором. Половина первого дня. Сашка поплелась на кухню.

Этот субботний день был одним из самых безрадостных в ее жизни. Сашка пыталась заняться чем-нибудь, но все валилось из рук. Она прокручивала в памяти вчерашнюю ссору, уже устав от вязкой и тягучей злости, которая все сильней налипала на нее от каждого прокручивания. Мысль о том, что ей надо простить отца, что и самой ей стало бы от этого легче, мелькала в ее уме, но сквозь душевную грязь казалась чем-то призрачным, чем-то далеким и не имеющим отношения к ней. То ли дело обида – она давила такой реальной тяжестью, что Сашке приходилось кусать до крови губы, чтобы успокоиться, почувствовать саму себя.

Она пыталась вспомнить, каким видела отца раньше, еще до того, как он превратился в животное. Да и был ли он другим? На черно-белых фотографиях, где Саше год или чуть больше, он – светловолосый принц с красивыми глазами и прической в стиле «Битлз». Он строит вместе с ней домик из кубиков или собирает пирамидку, или несет на руках смеющуюся маму. На фотографиях все счастливы, но были ли они хоть когда-нибудь счастливы вполне, без страха, без оглядки и скрещивания пальцев на обеих руках? – лишь бы не запил, лишь бы не запил…

Отец любил выпить всегда, но уходить в запои он начал после того, как его исключили из партии и вынудили уволиться с должности директора завода. В это строительство он вложил душу. Только запустили первую линию по изготовлению каких-то микросхем для самолетов, когда секретарь райкома партии захотел чего-то такого, что отцу не позволила сделать совесть. Он отказался, и его отовсюду поперли. Наверное, после этого все стало плохо. А может, так было всегда…

Иногда он не пил по месяцу, и мама ходила вокруг него на цыпочках, приторно нахваливала за каждую ерунду и молилась богу, в которого обычно не верила, чтобы он всегда был таким. Это не помогало. Однажды он не возвращался вечером домой, и все они, три маленькие и одна взрослая женщины, понимали – запил, а значит с каждым днем будет являться все мрачнее, все более обросшим и плохо пахнущим, будет отлеживаться на кровати день или ночь, как получится, будет, хрипя и почесываясь, приходить на кухню и, громко чавкая, есть прямо у плиты или у холодильника, не накладывая в тарелку и никому не оставляя, громко рыгать и иногда блевать в туалете. В этом состоянии он никого не видел, ничего не хотел знать, ему было плохо, и весь мир, вся их тесная трехкомнатная, давно не ремонтированная квартирка зарастала, как болотной тиной, его страданием. Сашка прямо физически ощущала, как проникает в нее тление, распространяемое отцом, видела, как оно заражает их, а особенно маму, апатией, равнодушием ко всему, кроме своей затаенной боли и только одного желания – чтобы он бросил пить.

Когда Сашка открыла глаза следующим утром, девчонки еще спали.

С кухни доносились звуки: свист чайника, открывание-закрывание холодильника, звон посуды. Кто-то готовил завтрак. Саша натянула на лицо одеяло и сильно зажмурилась. Дверь в комнату приоткрылась. Она вжалась в матрас и замерла.

– Доченьки! – позвал отец. – Уже утро.

Саша не шевелилась.

– Прости меня, – попросил он. – Все трое, простите меня.

Он подождал несколько секунд и вышел, осторожно прикрыв дверь. Саша откинула с лица одеяло и смотрела в фанерное дно верхней кровати. Ей вспомнился один осенний день лет шесть назад. Было тепло, стояло бабье лето. Они пошли всей семьей в парк. Между мамой и папой царило что-то романтическое, они только помирились после долгой и серьезной ссоры. И папа старался. Он целовал маму, шутил, ловил бегающих и смеющихся девчонок и подкидывал их, а они визжали. Потом мама сплела всем венки из кленовых листьев, такие огромные, как широкополые шляпы. А папа фотографировал их на свой «Зенит». Иногда он, прокравшись за кустами, щелкал их тайно, а Анютка и Танюшка, которым было тогда четыре и два года, визжали от радости, когда замечали его. В их семейном, склеенном вручную фотоальбоме есть эти снимки: Анюта склонилась к Танюшке и показывает пальцев в камеру, прямо на папу. Обе в забавных бриджиках, которые сшила мама.

Саша запомнила этот день как счастливый, хотя даже на фотографиях чувствовалась какая-то наигранность и напряженность. Папа очень старался быть хорошим, чуть больше, чем надо, сюсюкал с девчонками, как-то виновато смотрел на маму. Да и она вроде бы улыбалась, но в ее красивом лице оставалась нерастворенная грусть. Это был последний раз, когда папа пытался стать хорошим отцом и мужем. И, несмотря на искусственность, на Сашкину неуверенность в нем, она любила его и прощала. Она давала ему шанс.

Вспоминая все это, она чувствовала, как расслабляется закаменевшее от обиды тело.

– Эх, папка, папка! – прошептала она. Саша встала, приоткрыла дверь и выглянула на кухню.

– Что на завтрак? – спросила она чуть дрогнувшим голосом.

– Сырники, – виновато сказал отец.

– Опять каменные?

– Нет, в этот раз железные, – он улыбнулся. – Буди девчонок – и чистить зубы.

– Может, так пойдет? Сегодня же не в школу.

– Ладно. Валяйте так.

 

Дискотека

– Ол зет щи вонтс, из нот бейби, щиз гон туморроу бой, ол зет щи вонтс, из нот бейби, э-э, – Саша стояла, прислонившись к влажной холодной стене, и подпевала. В небольшом темном зале танцевало столько народу, что от испарений разгоряченных тел стены комнаты покрывались влагой, которая стекала вниз, оставляя полосы. Саша рассматривала эти разводы от сбежавших вниз капель и хотела сбежать куда-нибудь из этой духоты, жары и сомнений. Ей было как-то тягостно: скучно и одновременно страшно, от накатывающего на нее волнения ноги становились ватные, ее подташнивало. Саша не могла танцевать, она слишком не уверена была сегодня в себе. Можно бы пойти домой, где ждали «Хроники Капитана Блада» с закладкой на двадцатой странице, но Саша все не решалась, боялась, что без нее произойдет что-то интересное.

На дискотеке было много тех, кто как-то волновал Сашу: парни, которые ей нравились, и девчонки, которых она боялась.

Левый угол темного зала в клубе «Родник» занимали «Клетчатые» – группа накаченных парней. Танцевали они хорошо, отрепетированными, синхронными движениями из хип-хопа. Завидные женихи, мажоры, они учились в Москве, на первом курсе Горного института. Они не пили, занимались спортом, тусовались все время вместе (потому представляли в городе определенную силу) и обязательно носили клетчатые рубахи. Саше хотелось бы тоже танцевать с ними, она даже попробовала было за ними повторять, но ее тут же начали оттеснять Вика Проскурина, Анжелка Ганс и еще какие-то незнакомые Сашке фанатки клетчатых.

Была на дискотеке и банда Сизого, пять или шесть человек, которые танцевали только под один трек – «Три буквы DMJ», а все остальное время уговаривали ди-джея снова поставить «нашу песню» или шли на улицу, бухать и драться. Они нравились девочкам, особенно сам Сизый, с длинной челкой, падающей на детское лицо, на котором все время блуждала высокомерная ухмылка. Он учился в Махновке на пчеловода и жил в бараке за железной дорогой. И хотя Сизый был груб, простоват и матерился через слово, Сашка влюбилась в него в прошлом году. Они даже ходили недолго, пока не произошла та ужасная история с изнасилованием умственно отсталой девочки в подвале. Сизый сам по пьяни рассказал все, обвиняя Сашку в том, что она его довела. Саша действительно отказывалась даже целоваться, но не потому, что не хотела, а потому, что стеснялась своего неумения. А после той истории она, конечно, с ним порвала. Но чувства, как говорила Доронина, еще остались.

Был тут и Хлиман, самый отъявленный хулиган школы. Платиновый блондин с порочным лицом: тонкие, чуть искривленные губы и наглые, всегда затуманенные глаза. Он иногда приставал к Сашке, как и к другим симпатичным девочкам школы. Была у него привычка – поймать в пустом школьном коридоре отличницу, зажать ее в угол, шептать ей в ухо пошлости и лезть целоваться. На дискотеке, если ему, всегда пьяному, удавалось прорваться, он проделывал то же самое: прижимал к стене какую-нибудь скромницу, тыкался лицом в шею и лапал, пока не прибежит на девичий визг гардеробщица тетя Таня. Сейчас Саша наблюдала, как он, хмурый, прошел несколько раз по залу и встал у стены в противоположном от нее углу. Саша немного сдвинулась вбок, чтобы спрятаться от него за танцующими.

В самом центре зала, как всегда, танцевали авторитетные и бухие девки, те, которые ходят на дискотеку, чтобы подраться. Они расталкивали всех спинами, размахивали руками, танцуя что-то «русское-народное, базарно-хороводное», разбегались в стороны и улюлюкали. То и дело было слышно:

– Ты че? Че надо? Рамсы попутал? Пошли, выйдем, поговорим.

Остальные в страхе шарахались, даже парни старались не связываться: во-первых, бить женщину – не каждый сможет, а во вторых – дрались эти шмары отчаянно и с такой злобой, что могли избить любого пацана.

Из середины зала, из самой гущи слышались выкрики Плотниковой. Она была пьяна в зюзю. И Сашка боялась танцевать, легко можно было попасться под размашистое плечо или неразборчивый кулак Плотниковой. Хотя с тех пор, как Сашка замутила со Слямзей, Плотникова от нее отстала, как будто перестала замечать. Но это ничего не значило.

Сашка не уходила еще и потому, что ждала Дениса. Ленка Доронина сказала, что видела его. Он бухал с какими-то ребятами во дворах недалеко от дискотеки, и значит, должен был прийти. Но время шло, уже перевалило за одиннадцать, а он все не появлялся. Уже Ленка с Блатным ушли. И Сашке нечего было здесь делать. Но она все смотрела на светлеющий дверной проем и не могла заставить себя на что-нибудь решиться. Какая-то трусливая слабость одолела ее.

Наконец, Сашка оторвалась от стены и, обойдя зал по периметру, вышла в коридор, в котором воняло туалетами. Электрический свет ослепил ее.

– Шурка! – раздался возглас. – А ш-што это мы такие грустные?

От гардероба, пошатываясь и улыбаясь, шел Слямзя.

– Не называй меня так! – она нахмурилась и хотела пройти мимо.

– Ты к-куда собралась? – он вопросительно развел руки. – О! М-медленный танец! – он присел, обхватил ее за ноги, поднял и понес в зал, подпевая пьяно и смазано: «Ды-ым с-си-игарет с м-ментолом-м, пья-а-ный угар ка-а-чает».

– Пусти! – вырывалась Саша. Слямзя дотащил ее до середины танцпола и слегка расслабил руки. Саша сползла вниз.

– Ты! Придурок! – крикнула она ему в ухо. – У меня юбка задралась!

– О, да! Я уже устал ж-ждать, когда ты з-задерешь юбку.

– Отвали от меня, – Саша вырвалась и побежала. Слямзин несколько раз махнул рукой в воздухе, пытаясь ее поймать, и упал.

Красная от стыда Сашка выхватила у гардеробщицы куртку и выбежала на улицу.

Падал снег. Он уже припорошил замерзшую грязь на дорогах, жухлую траву и продолжал медленно кружиться в тускло-желтом свете фонарей. На улице никого не было, только вдалеке, между бараков, едва вырисовывались темные фигуры.

Сашка перешла на шаг. Свежий воздух, пустынный город и снег успокаивали. Она чувствовала облегчение и освобождение от тягостного, связывающего отупения, которое навалилось на нее на дискотеке.

– Шурка! Подожди! – раздалось за спиной. Она обернулась. Вихляющей, нетвердой трусцой за ней бежал Слямзя. Саша остановилась:

– Ну чего?

– Куда ты пошла-то? – на воздухе Слямзин несколько протрезвел и выговаривал слова четче. – Я же к тебе пришел. За тобой. Специально.

Он остановился напротив нее и наклонил вбок маленькую взлохмаченную голову. Из расстегнутого ворота рубашки виднелась его тонкая шея со скачущим кадыком.

– Я устала и хочу домой. Давай завтра увидимся.

– Какой завтра? Пошли, я сказал. Я тебе сюрприз приготовил, – и он вытащил из внутреннего кармана куртки «Баунти». – Вот! Держи! Райское наслаждение.

– Спасибо, конечно, – Саша взяла шоколадку, – но я все равно домой.

Она поцеловала его в щеку и пошла в сторону дома.

Минуты две или три Саша шла спокойно. Она уже преодолела запорошенную снегом канаву и насыпь после нее – все, что осталось от раскуроченного школьного забора, когда Слямзя снова схватил ее и, сопя, потащил обратно. Но он тут же споткнулся, они упали. Елозя на Сашке, Слямзя быстро и разгоряченно шептал:

– Хотела просто так от меня отделаться? Не выйдет, целка малолетняя!

Суматошными, судорожными движениями он пытался то расстегнуть верхнюю пуговицу на ее блузке, то раздвинуть ей ноги. Эта суета и жалкое, дебильное выражение его лица рассмешили Сашу. Хохоча, она столкнула его с себя, и Слямзя свалился в канаву. Он лежал на спине и размахивал в воздухе руками, пытаясь перевернуться. Сашку передернуло от отвращения, будто это был не человек, а таракан. Отряхивая с куртки и подола снег, она сказала:

– Сначала протрезвей, тогда и поговорим!

– Ах ты, сука! – он все-таки выполз и, совладав с гравитацией, кинулся к ней. – Динамщица! – Слямзя обхватил ее за пояс. Сашка разозлилась и со всего маху влепила ему пощечину:

– Да пошел ты! Пьянь подзаборная! Чтобы я больше не видела тебя, козел! У меня отец – майор милиции!

И зная, что нельзя бежать, быстро, не оглядываясь, пошла в сторону дома. Дойдя до поворота на углу школы, она оглянулась. Слямзи не было. Сашка рассмеялась и вприпрыжку побежала через Городенцы в сторону дома, отчего-то очень радостная и довольная собой.

 

 

В подвале

– Аааа! Не наваливайся на меня, придурок, у меня тут синяк! – Саша схватила Ромку за белые волосы и тянула в сторону от себя. Он, смеясь, старался упасть к девчонкам на колени.

– Слямзя синяк оставил? – стараясь улыбнуться, спросил Пашка.

– Какой Слямзя? Ты! Помнишь, вчера на горке подножку поставил? Знаешь, как больно? Вот убила бы! – Сашка шутливо стукнула Пашку по голове.

– Да, да, рассказывай. Видели, как вы с ним по подъездам тискаетесь, – Ромка гаденько захихикал.

– Ой! А тебе завидно, – вступилась за Сашку Ленка Доронина.

– Мне завидно и обидно, что трусов твоих не видно, – Ромка, смеясь, задрал Ленке юбку, под которой оказались теплые шерстяные колготки.

– Ржет, как сивый мерин, – Ленка оттолкнула его, но как-то игриво, будто соглашалась, чтобы он и дальше так делал.

– Слямзя в прошлом, – сказала Сашка. – Я порвала с ним.

– А че так? – спросил Пашка.

– Козел он. И пьяница, – Сашка вздохнула. – Классный вы подвал себе сделали. Только канализацией немного прет. Зато тетка с сиськами есть, – Сашка кивнула на плакат на противоположной стене. – Ромка, небось, повесил. Он же у нас самый озабоченный.

– Это я, – отозвался Женек и уши его покраснели. – Слушайте анекдот, – затараторил он. – Жена возвращается из-за границы, говорит мужу: «Нас в Париже водили на стриптиз». «Ну и как? Действительно ужасно, как пишут в газетах?» «Я тебе покажу». Включает магнитофон и начинает раздеваться. Муж смотрел, смотрел и говорит: «Действительно, гадкое зрелище».

Все заржали, а Женек, уже и так розовый, еще сильнее зарделся и расплылся в счастливой улыбке.

– Дайте карты, погадать, – попросила ребят Ленка. – Все равно не играете.

– Может, сейчас будем играть, – сказал Ромка, протягивая ей колоду.

– Мы ж, это, за сигаретами хотели сходить, – напомнил Женек, обращаясь к Пашке.

– Пошли. Белый, ты с нами?

– Как девушки скажут, – и Ромка, чувствуя благосклонное отношение Ленки, прильнул к ней.

– Да иди ты! Придурок! – Ленка хохотнула и оттолкнула его. Он, делая вид, что обижен, встал из-за самодельного, сбитого из найденных на помойке досок, стола. Пашка отвернул хлипко прибитый, деревянный брусок, выполняющий роль щеколды, дверь от силы тяжести растворилась настежь в вонючую, влажную темноту.

– Закройтесь, – предупредил Пашка. – Мало ли что.

И ребята ушли.

 

Некоторое время девчонки молчали. Было слышно, как где-то капала вода, а по трубам разносилось гулкое, какое-то потустороннее эхо.

– Тебе не страшно? – спросила Саша.

– Есть немного. А тебе?

– И мне страшно. Там как будто что-то живое. Чу-до-ви-щееее! – прошипела Сашка страшным голосом.

– Прекрати! – испуганно попросила Ленка. – Ты как выдумаешь чего!

– Уууу! – Сашка попыталась Ленку пощекотать.

– Отстань, дура!

Сашка отстала. Всякие страшилки уже не были так интересны, как в детстве. Теперь девочкам хотелось думать и говорить о другом.

– Хочешь, я тебе погадаю? – спросила Ленка. – На бубнового короля.

– Я в это не верю.

– Тогда я себе погадаю, – и Ленка начала раскладывать по три карты, пока в одной из троек не оказалась бубновая дама.

– Похожа на тебя, – сказала Сашка.

– Кто?

– Дама.

Ленка усмехнулась, собрала все карты, кроме дамы, перетасовала, наугад вытащила одну и положила на даму, затем начала раскладывать вокруг по две.

– Как у тебя с Блатным? – спросила Сашка, чувствуя в настроении Ленки что-то невысказанное.

– Бросил он меня, – Ленка перевернула карты, посмотрела, снова собрала в колоду.

– Почему?

– Откуда я знаю, – Ленка взяла лежащую на даме карту, оказался пиковый валет.

– Это хорошо? – кивнув на карты, спросила Саша.

– Пустые хлопоты, – Ленка собрала их, перетасовала, начала раскладывать тройками по бокам от дамы.

– Ну и что же ты будешь делать?

– К матери его пойду, – решительно заявила Ленка.

– Зачем?

– Как зачем? Он меня девственности лишил! – Ленка посмотрела на Сашку, высоко подняв брови и сморщив молочный лоб.

– Ты же не беременная?

– Да не дай бог!

– Ну и че тогда ходить-то? Что ты ей скажешь?

Ленка перевернула одну тройку карт, другую, третью.

Плечи ее вздрогнули, на бубновую даму упала слеза.

– Ты че, плачешь? Ленка, ты чего? – Сашка обняла ее за плечи и попыталась повернуть к себе лицом.

– Да пошла ты, – Ленка отпихнулась, спрятала в руки лицо и беззлобно сказала. – Отстань, а.

– Прости! Я не хотела. Прости, прости, прости, прости. Буду повторять, пока не простишь.

– Ладно, – Ленка посмотрела на Сашку, слабо улыбнулась.

– Что нагадала? – Сашка кивнула на карты.

Ленка вздохнула:

– Что было: сердечные хлопоты, дальняя дорога, а это дама пик, разлучница, – голос Ленки чуть дрогнул. – Что будет: червовая дама – подруга, наверное ты. Какой-то валет. С деньгами, видишь? – десятка бубей.

– Ну вот, – Сашка легонько хлопнула Ленку по спине. – А ты плакала! У тебя скоро валет с деньгами будет.

Ленка скривила мокрое лицо. Сашка, чтобы рассмешить ее, начала корчить рожицы. И Ленка не выдержала, хохотнула.

– А последняя тройка.

– На чем сердце успокоится, – Ленка задумалась.

– Ну и на чем?

– Да хрен знает. Казенный дом, но не тюрьма. Это – она показала на пиковую восьмерку, – неприятное известие. Девятка – любовные отношения.

– Хорошо все. Вроде.

– Вроде Володи похожий на Фому.

 

За дверью каморки раздались шаги, хруст стекла и какие-то невнятные, наполнившие подвал эхом разговоры. Девчонки испуганно замерли.

Через минуту в дверь начали долбить.

– Открывайте! Это мы! Свои!

Сашка с Ленкой переглянулись, и Ленка, которая была ближе к двери, отвернула щеколду.

Ребята ввалились, раскрасневшиеся с мороза и какие-то подозрительно радостные. Ромка сразу же, с наскока, обхватил Ленку и повалил ее на самодельный диван, сделанный из матраца и старых диванных подушек.

– Господи! Да отстань ты! – слабо отбивалась Ленка.

За долговязым Женьком в низкую дверь втиснулся Денис. Сашка встретилась с ним глазами, но ее взгляд тут же скользнул в сторону, на Пашку Бергера, который шел следом. Денис, рассеяно улыбаясь, осмотрел подвал, криво сколоченную мебель, плакат на стене.

– Располагайся, – на правах хозяина предложил Пашка.

Денис достал из пакета литровую банку.

– Разведенный спирт! – объявил он.

– Оооо! – то ли радостно, то ли с осуждением протянула Ленка, которую обнимал Ромка Белый.

– Нормалек! – сказала Сашка, и тут же застыдилась этого дурацкого, убогого словечка. Как будто не могла она выразиться более элегантно, например, сказать «надо же» или «чудеса», а еще лучше – как-нибудь высокомерно, с апломбом произнести: «Оригинально!» Она не знала, куда деться от стыда. Но никто не обратил внимания. Откуда-то появилась запивка – бутылка воды и «Юппи», пара стаканов. Денис разлил спирт. Все чокались, пили, ставили, громко стукая донышком об стол, мутные стаканы и хватались за ярко-лимонную фруктовую воду. Сашка тоже жахнула почти залпом, в три больших глотка, полстакана спирта, и ей как-то полегчало. Стыдливость и скованность от присутствия Дениса отпустили ее. Захотелось смеяться, говорить что-то умное и язвительное. А еще захотелось раскусить этого загадочного, непроницаемо улыбающегося, пахнущего ванилью Дениса.

– Сколько тебе лет? – спросила она, глядя в карие глаза и утопая в его лучистых ресницах.

– Восемнадцать, – сказал он.

– В армию, что ль, не берут?

– Че мне там делать? У меня там никого нет.

– Понятно. Родители отмазали.

– Да что я, дурак, в Чечню ехать? Мне моджахеды ничего плохого не сделали.

– А как же Буденновск?

– А что Буденновск? Меня там не было, – он, как всегда, невозмутимо улыбался. – Может, там все по-другому было. Откуда нам знать.

– Да хватит вам! – сказала Ленка. – Давайте выпьем.

И они еще выпили по сто грамм, запили. И еще выпили. Началась игра в «Буркозла» на щелбаны. Девочки не играли. Сашка пыталась завести с Ленкой светскую беседу.

– Понравился тебе «Обломов»? Мне – да. Такой знакомый и понятный образ.

– Чей?

– Обломова! Ты хоть читала?

– Неа. А че, надо было?

– Мы вообще-то завтра сочинение по нему пишем.

– Вот облом! – Ленка глупенько засмеялась.

– В сочинении так и напишешь, – сказал Ромка.

– А давайте лучше в «Бонжур мадам» поиграем, – предложила Ленка.

Все загалдели, затараторили. Пашка сдал карты. Денис почему-то отказался играть, но все время с улыбочкой наблюдал и кивал, как бы поддакивая, игравшим. А на весь подвал разносилось: «Виват, король», «Пардон, месье», «Кукареку» и конечно, дробный пьяный стук по столу на выпавшего туза. Они еще больше развеселились, раскраснелись от азарта и дурацких выкриков. Ленка, сгребая к себе кучу карт, сказала:

– Кажися, я проигрываю.

– А я вышел, – и Ромка, как бы в приступе радости, навалился на нее и громко зашептал: – Ты же уже не целка? А! Скажи?

Ленка вдруг посерьезнела и растеряно оглядела всех.

– Да пошел ты! – она вскочила и, чуть споткнувшись о ножку стола, ломанулась к двери, распахнула ее и кинулась в темноту.

– Ну ты дурак, Белый! – Сашка покрутила у виска пальцем.

– А че я?

– Ее Блатной бросил! Иди, давай, успокаивай.

Ромка вышел вслед за Ленкой в темноту.

– Вот и поговорили о литературе, – вздохнула Сашка.

– Да ладно тебе, – сказал Денис.

– В «Буру» будешь? – спросил Женька.

– Господи, как же вы мне надоели со своей бурой! – Сашка приставила к горлу ладонь, показывая, где они все у нее сидят. – Налейте еще выпить!

И Пашка, рядом с которым стояла банка, уже совсем нетрезво, больше разливая, плеснул в стакан разведенный спирт и протянул Сашке. Она выпила, громко, сквозь зубы втянула воздух и развязно сказала, обращаясь к Денису:

– Давай поговорим. О чем тебе хотелось бы?

– Не знаю. О чем ты хочешь?

– Давай о любви. Вот ты в любовь веришь?

Пашка хмыкнул. Лицо его как-то скривилось, будто от кислого.

– Смотря в какую, – ответил Денис.

– В половую, – нагло сказала Сашка. – С первого траха.

– Ты смотри, какая крутая! – Денис, не переставая улыбаться, удивленно поднял брови.

– Не увиливай.

– Ну, верю.

– Нюууу! Верюуу, – передразнила Сашка. – Нет никакой любви. Все это – враки и литературные выдумки. В жизни есть только расчет.

– Сашка, может это… Тебе домой пора? – спросил Пашка.

– Это ты у нас маленький, а я выросла и решаю сама.

Пашка покраснел, отвернулся от всех и начал ковырять в лавке шляпку плохо вбитого гвоздя.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – Сашка встала и, пошатываясь, пошла к двери. –Денис, поможешь мне?

Даже пьяная, Сашка почувствовала, как обожгло ее это имя, произнесенное вслух.

– Конечно, – он подал ей руку, помог переступить порог.

– Пашка! – Сашка вдруг обернулась. – Завтра мы обязательно пойдем кататься на коньках.

– Посмотрим, – бесцветно ответил Пашка, и Саша увлекла за собой Дениса.

 

Справа от коморки, прислонившиеся к теплотрассе, целовались Ленка и Ромка.

– Пойдем туда! – Саша потащила Дениса в другую сторону. Свет, лившийся из больших щелей в стенах каморки, неощутимо растворился в плотной и влажной темноте подвала. Высоко над головой стали видны маленькие квадратные окна. В них выл ветер, и метались в тусклом освещении фонарей снежные клочья. На улице бесновалась вьюга. А внутри было душно от теплого смрада. Подвал, казалось, дышал, он утробно булькал и что-то переваривал в своих темных разнокалиберных трубах.

– Мы в животе чудовища. Как Иона.

– Это кто?

– Пророк, которого проглотил кит. Я в детской Библии читала.

Денис ничего не ответил.

От спирта у Саши все кружилось, она никак не могла понять, зачем оказалась здесь, зачем позвала Дениса.

– Тебя еще тошнит? – спросил Денис.

– Вроде, прошло.

– Вернемся?

– Может, домой? В смысле, по домам.

– Можно.

И Сашка сразу же протрезвела. Конечно же, он ее поцелует, но не здесь, не в утробе кита, прислоняя к склизкой, грязной трубе, а в подъезде, где гораздо романтичнее и не так воняет.

 

Они выбрались из подвала в пустынный завьюженный двор. От волнения Сашка не произнесла ни слова, пока они шли до подъезда. Она загребала ногами свежий, кружевной снег и смотрела, как он скатывается валиками, разламывается и отваливается по бокам от крупных мазков ее следов.

На ступеньках подъезда она остановилась. Денис ткнулся ей в спину:

– Ой! Ты чего?

– Я – попрощаться, – она нерешительно посмотрела ему в лицо и с перепугу протянула руку.

– Ну, пока, – он легонько пожал ее ладонь.

– Пока, – и она опрометью взбежала выше, сначала на второй, потом на свой, третий этаж. Остановилась. Внизу тяжело хлопнула дверь. Раздался скрежет ключей. Сашка прислонилась к стене, осела, обтирая ее курткой, и заплакала.

 

 

Журфак

 

Сашка стояла, задрав голову, и смотрела снизу на памятник Юрию Долгорукому. «Какой-то мужик на коне», – думала она, поправляя слезший далеко на затылок фиолетовый капор из ангорки, из-под которого свисала сосульками челка. Рано утром, собираясь на поезд, Саша сильно начесала ее, как говорили у них – «пропеллером», и залила лаком для волос «Прелесть». Но от мелкой, почти растворенной в воздухе Москвы хмари, челка развалилась, волосы уныло липли ко лбу. Сашка уже давно, с семи часов утра, была в дороге: сначала на дизеле до Ожерелья, потом, после полуторачасового ожидания, в Москву на электричке, плохо пахнущей и холодной. По Москве она тоже блуждала долго, электричка обратно шла только в семь вечера.

Она и сама не знала, как решилась на эту поездку. В школе оставалось учиться полгода, и вопрос о том, что она будет делать после, всерьез волновал ее. Все недолгие зимние каникулы она размышляла, в каком институте хочет учиться. На самом деле, она знала только два высших учебных заведения: МГУ – туда, по ее мнению, поступали отличники, и МГГУ – куда общим потоком сливались все хорошисты и даже троечники их школы. Сашка листала справочник вузов, который купила мама, но ни от одного названия у нее ничего не екало. Все было скучное, непонятное, какие-то полиграфические, политехнические, физико-математические, сельскохозяйственные. Какое отношение они могу иметь к ней? В общем, она была в растерянности, и единственное, что Саша понимала, понимала всей душой, всеми своими чувствами и даже всеми порами кожи, что она хочет уехать из своего мрачного и жестокого городка. Но не в Тулу, Узловую или Новомосковск, которые, по сути, были тем же Веневом, а в самый большой и свободный город – в Москву. По сравнению со страхом остаться после школы в Веневе, страх перед самостоятельной поездкой в столицу, перед электричками, схемой московского метро, незнакомыми домами, людьми и улицами был таким незначительным, что решиться Сашке было несложно. А факультет журналистики она выбрала потому, что в общих чертах понимала, чем занимается журналист. А вот что делает философ или физик, Сашке было непонятно. К тому же за сочинения она всегда получала отлично, а некоторые учительница по литературе, любимая Ася Никитична, даже зачитывала всему классу вслух.

 

Сашка вышла из метро «Театральная» несмело, пробираясь вдоль стеночки подземного перехода и отшатываясь от торопливых и таких серьезных людей. Она так и не осмелилась спросить у кого-нибудь дорогу и очень удивилась, когда прочла на углу здания табличку «ул. Моховая» – та самая улица, которая ей была нужна. Оказавшись в гулком высоком зале, перед величественной, искривленной временем лестницей с колоннами и балкончиками, Сашка так растерялась, что ей пришлось целый час отсиживаться на каменной скамеечке в боковом узком проходе. Здесь пахло холодным мрамором и пыльной старой бумагой. Сашка смотрела, как снуют туда-сюда редкие студенты, и старалась убедить себя, что она, в общем-то, ничем не хуже. Но все равно поглубже засовывала под скамью ноги, обутые в неуклюжие, растоптанные сапоги, и намотала вокруг шеи шарф, загораживая дурацкий свитер с розой, который теперь казался невыносимо безвкусным и провинциальным.

Наконец Сашка решилась. Хватило же ей смелости приехать в Москву, а значит – нужно найти смелости в себе и на то, чтобы все разузнать. Или она зря мерзла четыре часа в электричке?

Приемная комиссия оказалась на втором этаже, в просторном коридоре, который начинался прямо от величественной кривой лестницы. Но дверь была закрыта. Сашка заглянула в соседний кабинет. За столом, склонившись над бумагами, сидела женщина со скучным лицом и в очках. Окинув Сашу беглым взглядом и не меняясь в лице, она сказала:

– Приемная комиссия? Ушли на обед. Подождите.

Саша прикрыла дверь и осмотрелась. По правой стене коридора были высокие старые окна с глубокими откосами и большими каменными подоконниками. На одном из них сидела одетая во что-то разноцветно-полосатое девушка и писала в блокнот. Саша забралась на другой подоконник точно так же, с ногами, и начала ждать, уже как-то осваиваясь и представляя, как будет здесь учиться и так же сидеть на подоконниках, что-то сочиняя и задумчиво вглядываясь в далекую и смутную точку на стене.

Откосы окна были исписаны стихами, Сашка читала те, что могла разобрать. Особенно ей понравилось длинное, в два абзаца, которое было написано наискось ровным, красивым подчерком:

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

 

Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь.

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

 

Только строка «Ей на шее ноги маячить больше невмочь» была непонятной – может, написанной с ошибкой или просто неудачно сочиненной поэтом, любителем писать на стенах.

 

Когда Сашка снова постучала и робко толкнула дверь приемной комиссии, оказалось открыто. Стройная, элегантно увядающая дама, скорбно соединив брови, заботливо что-то объясняла Саше: какой-то творческий конкурс, русский язык и литература письменно и устно, и еще английский повышенного уровня, по программе для вузов, и обязательно нужно пройти подготовительный курс.

Выйдя от нее, Сашка подождала, пока отхлынет от лица кровь, и только после этого спросила у ярко-полосатой девушки:

– Не подскажете, что такое творческий конкурс?

– Это статьи в газетах, – приветливо улыбаясь, ответила она.

– Мои? – с ужасом спросила Саша.

– Ну а чьи же?

Саша больше не осмеливалась задавать вопросы девушке, такой изысканно угловатой, как тростник, но обутой в тяжелые мужские ботинки. Саша снова заглянула в дверь комиссии:

– А на курсы английского где можно поступить?

Сашу направили в какой-то кабинет, в котором ей тоже что-то долго и заботливо объясняли. Сашка видела, что и эта пожилая, полноватая женщина с прической в стиле Фрекен Бок очень старается быть доходчивой. Все они как будто разговаривали на другом языке, из которого до нее доходили только редкие разрозненные обрывки фраз. Но цифру, обозначающую стоимость курсов, Саша поняла – правда, не поверила, отшатнулась и бросилась, неся куртку в охапке, на улицу. Это все нужно было как-то обдумать, переварить, понять, что-то сделать с этой пугающей информацией. И Сашка пошла гулять.

На Тверской она рассматривала встречных прохожих с трепетом. Никто не носил здесь капоров из ангорки, которые были в обязательной моде в их городе, никто не ставил лаком челку и мало кто подводил черным карандашом глаза. По крайней мере, те девушки, которых Саша встречала, накрашены были сдержанно и выглядели совсем не так, как принято было выглядеть в Веневе.

Сашка шла как в тумане, упорно, продираясь сквозь плотный густой морок в воздухе и своем сознании. И перед ее ошарашенным, оглушенным вниманием выныривали то памятники, как этот мужик на коне, то шикарно-пугающие витрины магазинов, то арки, колонны, затейливые украшения фасадов домов.

Лишь в электричке, которая отправлялась с Павелецкого вокзала, Сашка успокоилась, а съев резиновый горячий беляш – расслабилась, даже разомлела. Сознание, перерабатывая несвязный, хаотичный поток сегодняшних впечатлений, уже выкристаллизовывало желания и планировало, как их осуществить.

За сегодняшний день Сашка уяснила: она во что бы то ни стало должна переехать в этот город, освоиться в нем и зажить той таинственной тонкой жизнью, в которой возможно одеваться в ярко-полосатое, знать какой-то свой, особенный и индивидуальный смысл и не бояться быть другой, не как все. Сейчас она тряслась на твердой лакированной скамейке и представляла, как выпросит у родителей денег на курсы по английскому, как начнет писать статьи в городскую газету «Красное Знамя», а еще пойдет на зимних каникулах работать, накопит денег и купит в Москве какой-нибудь модный прикид.

«Все! Я решила!» – мысленно подвела она итог своим возбуждающим фантазиям и, откинувшись головой на жесткую фанерную спинку сиденья, заснула.

 

 

Лужники

 

– Дубле-о-о-ночки! Натуральные дубле-о-о-чки! Разные модели, размеры, цвета-а-а! – разносилось повсюду. Саша и ее мама продирались сквозь густую толпу, через узкий коридор между увешанных на три метра в высоту разноцветным тряпьем торговых палаток.

– Сейчас закупим товара, потом поищем тебе платье и ботинки, какие ты хотела, и на электричку, домой, – в третий раз повторила мама.

Судя по тому, как она суетилась, как металась то в одном направлении, то в другом, она была растеряна. Маленькая, худощавая женщина с озабоченным выражением лица, в смешной фетровой шляпке с цветком, в когда-то изысканном, а теперь убогоньком драповом пальто и с нелепой клетчатой сумкой-тележкой, мама была не похожа на челнока. Она, всю жизнь проработавшая инженером на шахте, совсем недавно казалась Сашке самой красивой женщиной города. Все мамины ровесницы, родив детей, растолстели, мама же всегда, даже после третьего, оставалась стройной. И хотя без одежды был виден ее растянутый, перерезанный двумя поперечными шрамами от операций, живот, в одежде она по-прежнему выглядела прекрасно. Одевалась мама со вкусом: узкие платья, маленькие шарфики, туфли на высоком каблуке. И вот, вся ее интеллигентность и утонченность смотрелись такой нелепостью здесь, в Лужниках на рынке. Но ведь выхода не было. Мама это понимала, а отец, который работал теперь обычным начальником участка, еще на что-то надеялся, хотя уже три года не платили зарплату.

Саша даже не знала, на что они жили все это время: что-то родители воровали со своего нерентабельного предприятия, которое все растаскивали по запчастям и стройматериалам, что-то подкидывали дед-пчеловод и бабушка-огородница. В общем, как-то существовали, жили на подножном корму: три раза в день каша, утром и вечером – с молоком, в обед – с луком. Да картошка. Да соленые огурцы и маринованные помидоры. И капуста. А к новому году бабка с дедом откармливали поросенка на всю семью. Но девочкам нужно было покупать одежду. И мама решилась. Она уволилась с шахты, заняла у подруги, жены чернобыльца, три миллиона и, взяв в помощницы старшую дочь, отправилась в Лужники за товаром. Она решила торговать нижним бельем. У худой Сашки выросла четвертого размера грудь, и почти невозможно было найти лифчик. Да и Анютке с Танюшкой постоянно нужны были трусы. А еще маме казалось, что белье – это не джинсы, в нем есть некая изысканность, кружева, нежная дамская ажурность.

 

– Мам, мам, – Сашка дернула ее за рукав. – Давай вот это посмотрим!

– Что там?

– Да вот же! Смотри, какой сарафан! – и Сашка показала на висящую над ее головой длинную бежевую юбку с чем-то вроде корсета на шнуровке, пришитого к поясу.

– Ты будешь это носить?

Сашка радостно и часто закивала.

Мама подняла голову и рассматривала, скептически скривив рот.

– А вот и ботинки! – взвизгнула Саша.

– Ты уверена?..

– Да, да, я уверена, – подпрыгивала Саша. – Мамочка! Это то, чего я хочу.

– Ну ладно, меряй.

Саша, распахнув куртку, приложила сарафан к себе, потом так же уверенно, балансируя на одной ноге, натянула черный, на толстой подошве, с грубым квадратным каблуком, ботинок.

– Мам, ну вроде нормально.

– Почем? – спросила мать у молодой женщины в ярко-красном пуховике.

– Тридцать и сорок тысяч, – будто делая одолжение, ответила женщина.

– Ого!

Саша, жалостливо морщась, смотрела на маму. Она строила ей такие умильные просящие рожицы, что мама начала неумело и неуверенно торговаться. Продавщица сбросила по две тысячи, и они купили ботинки и сарафан. Саша, совершенно счастливая и несколько оглушенная от мысли, что она осмелится такое надеть, схватила пакет и радостно, рассекая толпу и оберегая мать от больших встречных сумок, шла впереди.

– Не желаете? – подвернулся какой-то гладенький человек. – Бесплатная лотерейка! Ничего не теряете. Выигрыш – два миллиона.

Саша, окрыленная покупками и своей смелостью, обернулась к маме и скорее утвердительно, чем вопросительно, сказала:

– Мамуль, сыграем в лотерейку. Нам, кажется, сегодня везет.

Мама, захваченная потоком, почти уже проплыла мимо, но Сашка схватила ее за руку и выудила к себе.

– Бесплатная лотерея, – сказала Саша. – Давай сыграем. Два миллиона можем выиграть.

Мама то ли пожала плечами, то ли кивнула, а их уже как-то незаметно подтолкнули к палатке со столиком, на котором стоял небольшой серый ящик с маленьким экранчиком. Оказалось, другие игроки уже собрались и ждут розыгрыша – забега электронных, имеющих мало сходства с настоящими, лошадок. Кто-то нажал какую-то кнопку, заиграла дурацкая разухабистая музыка. Их лошадка, красная, с номером пять, несколько раз вырывалась вперед (хотя скакали они мучительно медленно, будто зрители смотрели на них из космоса), и Саша азартно сжимала ручки пакета с сарафаном и ботинками.

– Выиграли номер пять и номер три! – затараторил маленький прилизанный человечек. – Два миллиона рублей переходят во второй раунд. Для участия во втором раунде игрокам необходимо внести по пять тысяч рублей!

Саша посмотрела на соперницу, чья лошадь была под номером три. Худая, вертлявая девушка с сильно накрашенным лицом (безволосые брови были нарисованы поверх толстого слоя тонального крема) нагло тырилась попеременно то на Сашку, то на ее маму. С вызовом она достала из кармана кожаных черных брюк, обтягивающих ее тощую попу, пять тысяч и бросила на стол.

– А если мы не будем участвовать? – спросила Саша.

– Выигрыш достанется этой девушке.

Саша посмотрела опять на «эту девушку», ей стало неприятно и захотелось оставить ни с чем это тощую высокомерную мымру.

– Мам, ну что, будем играть?

– Пять тысяч, вроде, немного. Давай попробуем. Вдруг выиграем, – и мама достала кошелек.

Дальше все происходило в тумане. Лошади по-прежнему приходили ноздря в ноздрю (если можно назвать электронные квадратики на мордах ноздрями), мама уже доставала из «товара» – кармана, пришитого изнутри к свитеру, уже до рези в глазах было жаль поставленного и невозможно все бросить, непременно и необходимо отыграть, так как деньги – специальные, целевые – для бизнеса, и других у них нет, да и не появится, если не закупить товара. Но денежки утекали в руки к прилизанному человечку, и когда мама, растерянно шаря за пазухой, сказала «У меня больше ничего нет», человечек быстро вручил вертлявой курве пачку банкнот, и она растворилась в толпе. А маму и Сашу начали как-то оттеснять от палатки, потоком людей их понесло куда-то, растерянных, оглушенных, раздавленных, и выплеснуло у ограды рынка. Саша боялась поднять на маму глаза.

– Сашенька! – мамино лицо как-то неестественно вздрагивало и кривилось. – Сашенька! Что же мы натворили?

Вдруг оно застыло на пару секунд в перекошенном состоянии, и мама заплакала, тихо, горестно, глядя, как в мольбе, на Сашу своими прозрачно-голубыми глазами.

– Мамочка, не плачь. Мама! – Саша обняла ее, начала целовать в щеки. – Это я – идиотка! Я! Не ты. Ты ни в чем не виновата!

– Как не виновата, доченька. Ты – ребенок, а я…

Но Саша не слушала:

– Но я все исправлю, мамочка. Я придумаю что-нибудь. Всегда можно что-нибудь придумать, главное, ты не плачь. А то я не могу, когда ты плачешь. Я хочу пойти и убить этих людей!

– Ну что ты, Сашенька! Не надо. Я уже успокоилась. Все, все. Уже не плачу…

– Мама, я так люблю тебя, – плакала уже сама Саша. – Мы вместе. И я что-нибудь придумаю, я придумаю…

И она придумала. План в ее голове сложился быстро: они устраиваются на работу на рынке, то есть прямо сейчас и здесь (у Саши – каникулы, но если надо, она может и пропустить начало четверти), поживут у дяди Коли – если ему объяснить ситуацию, он не откажет. На заработанные деньги закупят товар и вернутся в город.

– Хорошо. Я согласна, давай сделаем так, – отстраненно сказала мама. – Только никому не будем рассказывать, как потеряли деньги.

– Можно соврать, что у нас украли, – предложила Саша. – Цыгане срезали кошелек.

 

Они так и рассказывали всем: азербайджанцам, которые взяли их на работу – торговать кривыми дубленками и шубами из собак, дяде Коле Демкину, который действительно разрешил им пожить на кухне, раскладывая на ночь старый ватный матрас, папе по телефону, когда сообщали, что ему нужно отвезти девочек на каникулы к бабушке, а потом забрать и какое-то время побыть с ними, да ведь они уже взрослые, сами знают, что к чему, главное, готовить еду и следить, чтобы долго не гуляли. А сами, Саша и ее мама, на три недели превратились в рабов, бесправных, низкооплачиваемых и несчастных. Это были самые тяжелые за всю Сашину жизнь дни: подъем в пять утра, давка в метро, шумный и мерзкий рынок, мороз, и только раз в день, на обед, можно съесть горячий и дорогущий хот-дог, в остальное время – дешевый коржик с чаем. И эти заученные, гнусавые выкрики: «Дубле-о-о-ночки! Натуральные дубле-о-о-чки! Разные модели, размеры, цвета-а-а!», которые Саша повторяла даже во сне…

Их торговая точка находилась на одной из центральных линий, напротив такого же ларька, на который попались Саша с мамой. Этот ларек назывался лохотроном. Саша с пристальной ненавистью наблюдала, как работают лохотронщики. Все, кроме несчастного простофили, были подставными. Система была рассчитана исключительно на обман. Они не оставляли жертвам даже на метро. И если взял билетик, то уже обречен.

Один раз Саша попыталась предупредить зазевавшегося мужчину, которому всунули в руку «беспроигрышный билет», после чего другая продавщица дубленок, хохлушка Юля, быстро затащила ее за ларек и зашептала:

– Ты – дура?! Хочешь, чтобы они избили тебя? Они здесь все держат, мусора у них купленные. Быстро собирайся и вали домой. Я попробую замять.

Но она не успела. Один из лохотронщиков, высокий, с рыжей щетиной на красном квадратном лице и маленькими злыми глазками, завернул к ним за палатку. Он схватил Сашу за шкирку модельной дубленки, в которой она работала, приподнял, встряхнул и процедил:

– Еще раз вякнешь, урою. Шавка! – он небрежно поставил Сашу на ледяной наст и ушел.

После этого Саша наблюдала молча, как дают милиционерам взятки, как пинают на задах, с изнанки рядов какого-нибудь простофилю, как, покупая ход-дог у розовощекой и пухлотелой продавщицы с передвижной тележкой, рыжий лохотронщик самодовольно и насмешливо говорил:

– Лохи – не мамонты. Они не вымрут.

 

Три раза Сашу и ее маму пытались забрать в милицейский участок за отсутствие регистрации, но семнадцатилетний сын хозяина, Алик, безответно и бескорыстно влюбленный в Сашу, откупал их. Им повезло в этом смысле. Остальные продавщицы вынуждены были сами за себя платить, отдавая зарплату за целый день, и значит в этот день они зря мерзли и срывали голос. Еще Алик покупал Сашке «Сникерсы», «Баунти» и «Марсы», складывал их в хрустящий на морозе полиэтиленовый пакет и молча, стыдливо протягивал в конце каждого рабочего дня. Саша улыбалась, брала, но уже не могла есть эти шоколадки и раздавала их попрошайкам у метро.

За три недели Саша и мама так устали, что чувство вины, от которого поначалу у Сашки, стоило только подумать об этом, выступали слезы стыда, теперь ослабло. Вместо него появилось какое-то ватное, тупое равнодушие ко всему, и постоянное, неотвязное желание спать.

– Дальше так мучиться смысла нет, – однажды сказала мама, глядя на обмороженные щеки Саши. – Завтра едем домой.

– А товар?

– Я закупила, – сказала мама. – Демкин одолжил. И заработали мы с тобой прилично.

Мама преувеличивала. Они не заработали и половины проигранного. Но Саша поверила охотно и запросто, ведь ей казалось, что жизнь хоть и трудная, но справедливая. И когда действительно заканчиваются силы, заканчивается и испытание.

 

 

Первомай

 

Плохо освещенная площадь была заполнена людьми. Молодежь двух микрорайонов, «Северного» и «Южного», которая обычно воевала между собой, собралась в центре города на праздничную дискотеку, организованную администрацией. Все пока мирно толпились вместе, грызли семечки, пили пиво, танцевали. Отовсюду слышались приветственные возгласы, мат, хохот и женские повизгивания. До полного разгула, с настоящим визгом и рукопашной, еще не дошло, дискотека только началась. Пьяных тоже пока было мало, они напивались где-то по подворотням.

Сашка, одетая в сарафан, в высокие черные ботинки на платформе, с большим деревянным крестом на груди, выделялась среди ярко накрашенных и по-бабьи, в блузы и платья с воланами наряженных девушек. Но мама одобрила ее наряд, и Сашка была уверена, что выглядит хорошо, а если кто-то за ее спиной глупо хихикал, то это он ничего в моде и стиле не понимал.

Она пританцовывала рядом с хрипящей колонкой. Рядом крутили ногами, будто растирая об выщербленный асфальт сигаретные бычки, все дворовые: Ленка Доронина, Ромка Белый и даже Пашка Бергер, который никогда раньше не танцевал. Только Женька стоял в стороне и дебильно лыбился.

Саше было весело, она нравилась себе и была в ударе. Она искала глазами Дениса, ей хотелось, чтобы он увидел ее такой: красивой и раскованной. Но его, как назло, нигде не было. Танцуя, Сашка подпевала: «А я хочу- у-у… как ветер пе-еть… и-и-и над землей лете-е-еть! Но так высока… и так близка… дорога-а в облака-а!» Да и все дворовые подпевали, хотя были почти трезвые, выпили бутылку джин-тоника возле дома, но теплая майская ночь и хорошее настроение пьянили сильнее. Потом играли песни «Вася – стиляга из Москвы», «Я то, что надо» – во время этой песни Пашка Бергер резво прыгал вокруг Сашки, как бы на что-то намекая, и «Черный кот». После этого включили «Коко-Джамбо», и Сашка, которой надоели нелепые Пашкины прыжки, двинулась в центр площади. Она танцевала то в одном кружке, то в другом. Кто-то толкал ее, мол, куда лезешь, она не обращала внимания, шла дальше, пока не обошла по кругу всю площадь. Заиграла песня Иванушек «Тучи». Сашка закрывала глаза, подняла вверх руки и закружилась среди танцующих пар.

– Девушка, вас можно пригласить? – услышала она хрипловатый, незнакомый голос. Саша открыла глаза. Перед ней стоял настоящий красавчик: темноволосый, немного курносый парень, одетый в импортную, обтягивающую накаченные бицепсы футболку и узкие джинсы-варенки. Улыбаясь, он смотрел на Сашку чуть раскосыми, делающими его похожим на итальянца, глазами. Это был настоящий мачо. Сашка, польщенная его вниманием, положила ему на плечи руки. Он уверенно и сильно притиснул ее к себе, закружил и понес куда-то в середину.

– Ты знаешь, кто я? – самоуверенно спросил он, горячо дыша ей в ухо.

– Нет, – Сашка попыталась отстраниться.

– Ммммм, – выдохнул он и властно протиснул ей между ног свою ногу так, что она почувствовала его естество.

– Эй! Эй! Полегче, – Сашка высвободилась.

– Ты у нас скромница?

– Не только! Я еще и каратистка. Кёкусинкай. Знаешь такой стиль?

Сашка действительно уже пару месяцев ходила на секцию карате в школе, где, поощряемая сэнсэем, мутузила Пашку Бергера и пацанов из седьмых и восьмых классов. Она была единственной девочкой в секции, и мальчишки стеснялись спаринговаться с ней в полную силу.

– Боюсь, боюсь! – сказал красавчик. –Я – Макс Юркин. Слыхала?

– Неа.

– А ты – Саша. Я тебя знаю.

– Откуда?

– Видел. И много рассказывали.

– Надо же. Кто же тебе рассказывал?

– Неважно, – он заелозил руками по ее спине, опуская их ниже. – Ты красивая! Я балдею от тебя!

– Знаем, знаем! – скептически сказала Сашка. – Вам бы лишь бы уложить.

– Ну и что? Вам разве не того же надо? К тому же я умею доставить женщине удовольствие, – несколько наигранно, будто слышал эту фразу где-то в кино (и теперь повторил с той же модуляцией), похвастался он. – Уж поверь, разочарована не будешь.

Медленный танец кончился, но он все держал ее. Сашка расцепила у себя за спиной его пальцы.

– Можно я тебя домой провожу? – спросил он.

Сашка несколько секунд смотрела на него. Он был совсем не в ее вкусе, ни его внешность, ни театральный пафос, с которым он вел себя, ей не нравились. Но Дениса ведь все равно нет, и уж лучше пойти домой с этим красавчиком, чем одной.

– Хорошо, – ответила она. –Только я с друзьями. Мне надо их разыскать.

– Жду тебя здесь.

 

Сашка проталкивалась к сцене, где оставила своих, но из них никого уже не было. У колонок выкаблучивались и развязно орали какие-то пьяные девки. Сашка обошла их на расстоянии. Вдалеке мелькнула Доронина. Сашка, протиснувшись между танцующими, догнала и схватила ее за руку.

– Ленка!

Она обернулась. Луна осветила ее недовольное лицо. Впереди нее остановился и так же недовольно оглянулся полный, розовощекий парень с поросячьими глазками в клетчатой кепке на затылке.

– Ну че?

– Ты… Вы… Вы домой?

– Да. Витек меня проводит.

– Подождите меня, я тоже пойду. Только разыщу одного человека.

– Давай по-быстрому, – раздраженно сказала Ленка. – Мы тебя возле пушки ждем, – и она показала пальцем в сторону старинного бронзового орудия, которое стояло справа от площади на высоком мраморном постаменте.

Сашка разыскала Макса, взяла его под руку и повела, обходя толпу, к пушке. Пока они приближались, Сашка видела, как Ленкины глаза округлились, потом она сморщила лицо, что-то сказала своему похожему на борова парню, тот важно кивнул, и они оба с осуждением посмотрели на Сашку с Максом.

– Знакомьтесь, – сказала Саша, – это Макс.

– Знакомы, – сказал боров и пожал протянутую руку.

– Это – Витя, – зло глядя на Сашку, сказала Ленка.

 

И они пошли вчетвером по главной, перекрытой в честь праздника, автодороге, которая вся состояла из ям, рытвин и кусков вывороченного асфальта.

Ленка отцепилась от Витька:

– Можно тебя на минутку?

Сашка послушно отстала от Макса. Парни медленно, вразвалочку, как хозяева жизни, пошли вперед.

– Ты на меня так смотришь, как будто собираешься мне морду бить.

– Я – нет. А вот Ващенко тебе точно отмордует так, что мама родная не узнает.

– За что?

– Это же Макс Юркин. Она с ним уже года два ходит! – Ленка постучала Сашку кулаком по лбу. – Совсем голову простудила?

– Я ж не знала.

– Ващенко за него уроет. Он ей целку порвал. Они жениться собираются, когда она школу кончит.

– Блин, ну а че же он меня клеит?

– Да потому что кобель!

– Разок проводит, может, ничего страшного?

– Смотри! Я предупредила!

– А к тебе что за свин прицепился?

– Ты че, дура! – со злостью прошипела Ленка. – Ты хоть знаешь, кто он?

Сашка сокрушенно вздохнула и помотала отрицательно головой.

– Дяди Славы Якушкина сын.

– А кто такой дядя Слава?

– Ну ты даешь! Ты, вообще, в Веневе живешь? Ни фига не знаешь! Якушкин – это директор универмага и хозяин всех ларьков в Веневе.

Сашка пожала плечами.

– И Витька теперь мой парень. Он мне ходить предложил. Ясно?

– Ясно.

– Чтобы я больше не слышала этого – «боров».

 

 

Экзамен

 

От волнения ладони у Сашки потели и почему-то мерзли. Она сидела на четвертой парте в третьем ряду, самом дальнем от учительского стола, где вместо их класснухи сидел маленький толстый человечек с блестящей лысиной, который представился Берманом Виктором Александровичем, проректором по учебной части Горного университета. Он специально приехал из Москвы, чтобы принять у выпускников школы экзамены, и нечего было даже думать о том, чтобы списать, подсмотреть в учебник или еще что-то. Берман все время смотрел в класс и изредка прохаживался вдоль рядов.

Поначалу задачи по физике, выданные на серых бланках с надписью «Московский Государственный Горный Университет», показались Сашке незнакомыми, она даже не могла понять, какие законы и разделы физики к ним применимы. Но ждать помощи было неоткуда. Сашка никому не платила, хотя знала, по сколько и кому требовалось скинуться. Взятки сдавали Ильичеву, который сам так же поступал в прошлом году, а в этом уже обделывал вместе с Берманом данные темные делишки. Ильичев, одетый в джинсы и натянутую на перекаченной груди голубую рубашку, деловито носился по лестницам между классом, где шел экзамен, и кабинетом, в котором сидел молодой преподаватель физики – Жданов Андрей Васильевич. Жданов решал задачки тем, кто заплатил. Партии переписанных из экзаменационного листа билетов выносились кем-то, кто отпрашивался в туалет, а ответы заносились кем-нибудь другим и почти без стеснения раздавались в классе. Берман делал вид, что не замечает этого.

До экзамена Сашка ходила к Андрею Васильевичу на факультатив по физике. Совсем молоденький, с тонкой шеей, острым кадыком, в очках – он имел вид сбрендившего от учебы студента и все же Сашке он нравился тем, как краснел, разговаривая с ней, тем, что доходчиво объяснял физику, и особенно своей любовью к философским разговорам. Он недавно появился в школе, чтобы замещать на уроках физики директора, который год назад был выбран в депутаты. Сашка радовалась этому, потому что Сергей Вячеславович нудно читал лекции, а если ему задавали вопрос, путался, мямлил что-то невнятное или повторял слово в слово учебник.

На факультативе Сашка сидела на первой парте. Когда она явилась на занятие в сарафане, с большим деревянным крестом на груди, Андрей Васильевич, пряча улыбку, спросил:

– Александра, ты, случаем, не в монастырь собралась? Подожди хотя бы экзаменов по физике, – и деликатно кашлянул, скрывая смешок.

– Нет, – порывисто усаживаясь за парту, сказала Саша. – Даже наоборот.

– Наоборот? Это интересно, – и он покраснел.

– Да. Я тоже думаю, что наоборот гораздо интересней, – и Саша так же зарделась от своей дерзости. – Но на самом деле крест – символ выбора, перекрестка, на котором мы все оказывается в определенный момент жизни. Я как раз сейчас на таком перекрестке.

– Ну, удачи тебе правильно выбрать путь, – пожелал Андрей Васильевич.

И вот, путь вроде как выбирался сам собой – Сашку тянуло по накатанной. Со статьями в «Красном Знамени» сложилось не очень, удалось опубликовать одну заметку, из-за которой Сашку долго отчитывала Еленушка. Классной руководительнице не понравилось, как Сашка описала шуточные веселые старты для учителей, проходившие первого апреля. Ее, полную и представительную даму, оскорбила фраза «И даже пышнотелые учителя резво прыгали в мешках во время “Веселых стартов”». Еленушка позвонила в газету, отчихвостила там кого-то, и Сашкины заметки о школе редакция больше не брала. О каком творческом конкурсе в МГУ могла идти речь с одной заметкой на два абзаца?

 

Через полчаса тупого разглядывания задачек у Сашки что-то начало проясняться в голове, и она больше из развлечения, чем из желания поступить, решила сначала первую, а затем и вторую, и третью и так далее. Сложности возникли с двумя последними. Девятая была про индуктивность. Раздел электродинамики Сашка поняла плохо, а с Андреем Васильевичем его не проходили. Десятая же казалась совсем непонятной, вроде бы термодинамика, а вроде… Сашка не знала, как их решать, и сидела в задумчивости, сдавать или не сдавать работу. Вдруг на парту, как бы оброненный случайно, упал маленький плотный квадратик бумаги. Сашка подняла голову. По проходу между партами шел Димка Адамов, другой отличник класса. Рыжий, весь в веснушках, с большими передними зубами, которые как будто вынуждали его вечно улыбаться, он обернулся и подмигнул Сашке. Она подмигнула в ответ и развернула бумажку. Мелким торопливым почерком было написано: «Вар. 15 Зад. 1: t1=2/v-5, t2=2/v+5 t1+t2=1/6 часа, V=25 км/ч. Зад 2: Fтр.=kN1=kmg, M0,5=F-T-Fтр, m0,5=T-Fтр, «+» следоват. 0,5g(m+M)=F-2Fтр, F=0,5g(m+M)2kmg. Зад. 3… Сашка удивилась. Может, это была ошибка? Но вариант совпадал, и она, снова сильно разволновавшись, сверила ответы. Почти все совпали, только седьмая задача была решена с ошибкой, и, глядя на решение, Саша сразу же поняла ее. Для девятой и десятой она просто переписала ответы. Встала, в каком-то жарком слепящем тумане прошла к учительскому столу и сдала.

 

Выйти из кабинета, где почти тридцать человек напрягали извилины и потели от волнения, показалось Сашке обретением свободы. Это было эйфорическое облегчение. Теперь всё, больше никаких экзаменов в этой школе. Впереди выпускной, лето, каникулы и Москва… Сашка знала, что экзамены она сдала хорошо, на алгебре она тоже почти все решила, и, может быть, хватит баллов поступить на экологический факультет. Ну и пусть это будет Горный, а не МГУ, зато Москва!

 

В школе было пустынно. Все уже давно на каникулах, только выпускники или абитуриенты, как они теперь назывались, шлялись по школе. Были они бледны, измучены, с лихорадочными красными пятнами на щеках и безумным взглядом.

Сашка спустилась на второй этаж и заглянула в кабинет, где проходил их факультатив по физике. Андрей Васильевич сидел за партой, а не за учительским столом. Над ним стоял, нервно подергивая ногой, Ильичев.

– Быстрей, быстрей. Полчаса осталось, – нетерпеливо подгонял он. – О! А ты чего здесь? – спросил он, увидев Сашку.

– Да так, просто зашла. Можно?

– Ну, вообще-то нежелательно! – бросил Ильичев, выбегая из кабинета со стопкой записок.

– Не обращай внимания, – успокоил Андрей Васильевич. – Садись. Как, решила?

– Да, – Саша прошла и села за ту же парту. – Хотела спасибо вам сказать. Я, правда, сама почти все…

– Я не сомневался. На всякий случай хотел тебя подстраховать.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему вы мне помогаете? Я же не сдавала…

– Всё, всё, всё! Даже не говори об этом, – Андрей Васильевич отвернулся и закрылся рукой, как будто ему было стыдно, что она упомянула о взятках, а потом он как-то нежно посмотрел ей в лицо. Сашке даже показалось, что он сейчас погладит ей щеку или уберет челку с ее лица. Но он ничего такого не сделал, улыбнулся и немного торжественно сказал:

– Александра! Ты умная и красивая девушка. Пожалуйста, береги себя!

Сашка опустила глаза, как делала всегда, когда ее хвалили, ей было неловко, потому что сама-то она знала за собой некоторые вещи, за которые не стоило бы хвалить.

– Спасибо вам большое! Я… Я постараюсь. Не знаю еще, как, – она тяжело вздохнула.

– Ну все, беги. У меня еще пять человек. Ты же слышала – полчаса осталось, – Андрей Васильевич улыбнулся и все же потрепал ее по щеке.

 

 

Угрозы

 

– Что, сучка, как жизнь? – спросил гнусавый женский голос из телефона.

– Нормально, – бесстрастно ответила Саша, чувствуя, как краснеет лицо и чем-то щемяще-томительным наливается тело.

– Соскучилась уже, наверно. А, шмара?

– Не очень.

– А я соскучилась! Давно тебя что-то нигде не видно.

Сашка молчала.

– Что, ссышь, мразь подзаборная? Правильно делаешь!

– Что вам от меня нужно?

– А то ты не знаешь? За тобой должок! Ты, сука позорная, не на своего кобеля скачешь.

– Я не понимаю…

– Все ты понимаешь, сука! Где-нибудь увижу – шею тебе сверну!

В трубке раздались короткие, еще более угрожающие, чем ругательства, гудки. Сашка догадывалась, что ее достают из-за Макса.

Они встретились с ним пару раз, посидели на лавочке возле дома, прогулялись до сквера в центре города. Сашка даже не целовалась с ним. Он уговаривал доверить ему сложный для каждой девушки вопрос – лишение девственности.

– У меня есть опыт. Я сделаю все нежно и безболезненно.

– А как же любовь и все такое?

– Ну а что любовь? Девственность любви только мешает. Вот представь, парень, которого ты любишь, сделает это неумело, тебе не понравится, ты перестанешь его любить. А я, как хирург, я – врач, который знает свое дело.

Сашке чем-то нравился его деловой подход, лишенный романтики и всякого сентиментального вранья о том, что он любит ее, хочет связать с ней жизнь, никогда не обидит и все прочее, чем пичкал ее Слямзин. Так, как Макс, к Сашке еще никто не подкатывал. Она, конечно, не собиралась делать «это» с ним, но прониклась доверием: Сашке казалось ценным, что можно без стеснения и лишних эмоций обсудить с компетентным парнем половой вопрос. И они частенько созванивались, обсуждали личную жизнь друг друга. Сашка, например, знала, что Макс намерен жениться на своей Натахе, что он к ней привык, что родители их давно дружат, у них совместный бизнес, и этот союз, можно сказать, предрешен свыше. Но Наташка его «задрачивает» придирками, глупыми требованиями, и вообще душит в нем мужское начало. Кроме того, у него прирожденный талант любовника, жаль, если он пропадет зазря. Сашку это очень смешило и доставляло мстительное удовольствие. Она как бы видела изнаночную, личную жизнь своего врага – Ващенко Наташи, понимая, что та ничем не отличается от других. Но при этом злорадствовала Сашка скромно, великодушно советуя Максу быть верным, применять свой талант на Натахе и не нарываться на проблемы, если у них действительно все так хорошо. «Для искренних отношений очень важна верность! – говорила она Максу. – К тому же, в таком маленьком городке, как Венев, твои похождения все равно станут известны».

А потом начались угрозы. Каждый день один и тот же противный, развязный голос требовал по телефону «завалить варежку» и «перестать вести себя как шалава». А Макс, наоборот, прекратил звонить. Сашка решила, что для всех будет лучше, если она оставит его в покое, тем более, что ей эти разговоры уже начали надоедать своим однообразием.

Стояли жаркие июльские дни. В начале недели заходил Пашка Бергер, звал купаться на карьер. Сашка отказалась, соврала, что болеет. Позавчера она недолго постояла с дворовыми у подъезда, пока они не ушли в город. У них появились новые места для тусовки: центральная площадь и овощной рынок, где по ночам можно было сидеть на железных пустых прилавках и бухать со взрослыми крутыми парнями. Сашка тосковала в одиночестве, выглядывала в пустой двор и чувствовала себя всеми забытой.

В доме у Сашки тоже было затишье. Младших сестер отправили к бабушке на каникулы. Отец где-то все время пропадал. Мать пила антидепрессанты, была ко всему равнодушна и рано ложилась спать. А каждое утро в четыре часа уезжала с двумя баулами на первом автобусе в соседний город. В своем городе мама стеснялась торговать.

Сашка от нечего делать запоем читала. Еще осенью отец притащил откуда-то целую сумку книг с яркими, красочными обложками, но на плохой серой бумаге. Станислав Лем показался ей слишком сложным, а вот женские романы она глотала один за другим. «Унесенные ветром», «Консуэлло», «Марианна» и бесконечная двенадцатитомная «Анжелика», красивая и дерзкая, в которую все влюбляются и чья жизнь полна захватывающих приключений.

А за окном опять наступила ночь. Опять где-то тоскливо выли собаки, и кто-то, проходя мимо окон, горланил песни или матерился. А Сашка откладывала книгу, вскакивала с кровати, выключала свет и прилипала лбом к стеклу, расплющиваясь об него носом. Ей хотелось гулять. Хотелось очаровывать, покорять, добиваться своих целей. Но за окном был не Версаль, а дикий и страшный город, название которого, «Венев», читалось одинаково как с начала, так и с конца.

 

 

Киса

 

– Девушка, эй! Девушка!

Сашка, стоя на железном козле, взмахнула руками и «рыбкой» сиганула в карьер. Она проплыла по дну, сколько хватило дыхания, и вынырнула метров на пять от того места, где из воды торчал ржавый край трубы. Лопоухий лысый парень махал с берега руками.

Проезжая пятнадцать минут назад мимо карьера на велосипеде, Сашка нестерпимо захотела искупаться, и она решила – хватит бояться. Если потребуется, она будет драться с Плотниковой, с Ващенко, с кем угодно, лишь бы прогнать свой липкий, унизительный страх. Это решение так развеселило ее, что, несясь с горы прямо к карьеру, она закричала от радости во весь голос, и перепуганные цыгане повыскакивали из своих хлипких домиков посмотреть, что случилось.

На берегу, обрывистом и глинном, были одни малолетки: прыгали в воду с козла и играли в салки, скатываясь кубарем с обрыва в воду. Взрослые девки загорали на другой стороне. Вытягиваясь перед каждым прыжком, Сашка чувствовала, как внутри нее сходятся и суммируются стихии. Она была суперпозицией сил. Солнце, сияющая вода, теплый ветер – Саша будто заполнилась ими без остатка и хотела совершенно бездумно плыть, двигаться и сиять.

– Девушка! – звал парень. – Можно вас на минуточку?

«Вот достал!» – подумала Сашка. Она собиралась еще раз прыгнуть с козла и проплыть под водой не четыре, а шесть гребков, глядя в мутную желтизну воды, наслаждаясь движением и прохладой.

– Ну девушка! – нудил с берега лысый. – Мне надо что-то очень срочно вам сказать.

Сашка вышла, проваливаясь ступнями в размокшую глину, на берег.

– Что? – с раздражением спросила она, обтирая и споласкивая ноги.

– Вас тут один человек зовет.

– Кто?

– Киса.

– Какой еще Киса?

– Вон он стоит, – лопоухий пацан показал пальцем на вершину обрыва. Сашка задрала голову и обомлела. На холме, в лучах солнца стоял обнаженный, широкогрудый, играющий мускулами Минотавр. Его белоснежная грива колыхалась. Лица было не разглядеть – слепило солнце. Он стоял в позе, какие принимают на соревнованиях бодибилдеры. Заметив, что Сашка смотрит, он повернулся боком и продемонстрировал плавки-ниточки. Попа его была совершенна. Сашка так растерялась от всей этой красоты, что ее даже не смутил тот факт, что она впервые видела человека в подобных плавках.

– Иди к нему, – со счастливой улыбкой сказал лопоухий. – Он тебя звал.

– Кто это такой? – шепотом спросила Сашка, понимая, что в ее мире просто не может существовать таких людей.

– Ты чего, Кису не знаешь?

Она отрицательно помотала головой.

– Ну ты деревня! Это же Киса!

 

Саша шла по сухой, теплой глине к велосипеду, на котором была брошена ее одежда, и осязала кожей, что Киса смотрит на нее. Она, как могла, старалась двигаться красиво: грудь вперед, голова гордо поднята, живот втянут. Ноги Сашка переставляла так, как ходят по подиуму модели, чуть сильнее, чем надо, занося их вперед. Получалось неестественное петлянье. От стыда за себя, за свое смущение и покорность какому-то неизвестному Кисе, который позвал даже не сам, а через пацана на побегушках, Сашка разозлилась. Кто он вообще такой, этот Киса? И почему он так невероятно красив?

Сашка влезла в свои детские короткие шорты, надела майку, подняла велосипед и покатила его в гору. От волнения ноги ослабели. Дойдя до заброшенного сарая чуть выше подножия, она бросила велосипед в кустисто разросшуюся крапиву. Как загипнотизированная, она шла к Кисе и, боясь поднять глаза, рассматривала его мощные лоснящиеся бедра.

– Привет! – ласково сказал Киса. Голос у него оказался детским. – Тебя как зовут?

– Саша. А те… вас?

– Андрей. Только давай на «ты». Не переношу официоз.

Саша промолчала, но осмелилась взглянуть ему в лицо. Оно тоже оказалось детским: нос крупной картофелиной, пухлые, чуть приоткрытые улыбающиеся губы, глаза такие простецкие, хлопающие, как у Антошки из мультика, который убил дедушку лопатой. Портила внешность кожа лица, бугристая и пористая. Зато тело было гладкое, блестящее, загорелое, с натянутой на мускулы, как на барабан, кожей. И прическа! Сашка видела такую первый раз. У них в городе парни стриглись или под бокс, или под полубокс, а у этого на макушке был ежик, а сзади – длинные пряди, спадающие на плечи. И неестественно белый цвет волос.

– Красиво прыгаешь, – Киса показал на воду. – Даже самому захотелось.

– Ну так искупайся.

– В этом гадюшнике? Не! – он брезгливо поморщился.

– Зачем же ты сюда пришел?

– Загораю.

– Я думала, парни не загорают, – не сдержавшись, съязвила Саша.

– Я же не простой парень, – Киса театрально подвигал бровями. – Шучу! Надо для соревнования.

– Для какого?

– Чемпионат по бодибилдингу, – он сжал кулаки, описал ими полукруг, чуть наклонился вперед и подвигал грудными мышцами. – А? Как тебе?

– Круто! – сказала Сашка.

– Я знаю, – он вальяжно выпрямился и покровительственно погладил Сашку по плечу. – Ты мне нравишься.

– Спасибо, конечно, но… Почему стоя?

– Что «стоя»?

– Загораешь почему стоя? Обычно же лежа загорают.

– Ааа! В этом смысле. А ты любопытная девочка. Ты же еще девочка? – он с улыбочкой смотрел на Сашу. – Шучу! Расслабься. Так загар ровнее ложится.

– Зачем ты меня позвал? – сухо спросила Саша, а про себя подумала: «Маньяк какой-то».

– Ой! Обиделась? Ну не надо, я хороший! Правда-правда! – он склонил голову на бок и несколько раз моргнул, как кукла. Сашка улыбнулась.

– Хочу тебя на мотоцикле прокатить. Поедешь?

– Когда? – испуганно спросила Сашка.

– Да прямо щас. Чего ждать?

– Ну… Я на дачу еду, морковку полоть, – сказала Саша. – Мама просила.

– Хорошие девочки должны слушать маму. Ты не бойся, это на пятнадцать минут, а потом я тебя подвезу на твою дачу. Морковку полоть… – он усмехнулся.

– У меня велосипед. Там, в крапиве.

– Малой, – Киса кивнул лопоухому. – Достанешь велосипед и будешь здесь нас ждать.

– Понял, – лопоухий кивнул.

– Ну что, едем?

Сашка сомневалась. Как-то слишком подозрителен казался интерес этого полубога к ней, простой смертной школьнице. Но ее еще никто никогда не катал на мотоцикле, к тому же она дала себе обещание быть смелой. Сашка кивнула.

 

Она сидела за широкой спиной Андрея, обнимая руками его узкую, по сравнению с плечами, талию, вдыхала аромат мужского одеколона, детской присыпки и подсолнечного масла. Эти запахи смешивались и превращались в Кису, такого же нереального, как весь Версальский двор в романах об Анжелике. Но, тем не менее, Сашка ехала с ним на мотоцикле по главной улице города, мимо изумленных дворовых парней, мимо Плотниковой, Ващенко и Антоновской, мимо разных знакомых. Она ехала и ничего не боялась.

– А почему твой друг называл тебя Кисой? – крикнула Саша в ухо Андрея.

– Какой друг?

– Который был с тобой на карьере!

– А! Валек! Он мне не друг. Он – шестерка. А Киса – это Киселев.

Киса притормозил перед поворотом, и Сашка въехала всем телом в его мускулистую спину.

– А ты что, меня не знаешь? Не слышала ничего про Кису?

– Нет.

– Я тебя обожаю, Саша! Ты такая милая.

Сашка, польщенная, молчала.

– Приходи завтра ко мне в качалку. Придешь?

– В какую качалку?

– У нас в городе одна качалка – моя.

– И где она находится?

– В шестом доме. В общаге.

– Общагу знаю.

– В подъезд и сразу налево. Если что – спросишь, там любой покажет.

– А что я буду там делать?

– Посидишь, посмотришь на крутых парней. А я буду тобой любоваться.

– Ладно, приду.

 

 

Королева

 

После того, как Сашка первый раз пришла в качалку к Андрею, пролетело две дождливых недели. Каждый вечер Киса катал ее, правда не на мотоцикле, а на салатовых «Жигулях», потом подвозил до дома, выгонял лопоухого паренька, имени которого Саша никак не могла запомнить, и они целовались, почти целомудренно, без долгих и страстных облапываний, к которым Сашка привыкла, встречаясь со Слямзей.

Первый раз Киса поцеловал ее только через неделю поле знакомства. Он отвез Сашку в старый парк за городом. Ограда была сломана, и они заехали на центральную, заросшую бузиной аллею, прямо на машине. Никого не было, только чирикали птицы и стрекотали, как сумасшедшие, кузнечики. Киса достал из багажника и поставил на капот шампанское, конфеты, пластиковые стаканчики, потом заставил Сашку закрыть глаза, а когда она их открыла, увидела такой огромный букет дорогущих белых роз, что струхнула – уж не предложение ли он будет делать. По известным для нее расценкам, когда за шоколадку уже требовали секс, за такое пришлось бы продаться в рабство. Каково же было ее удивление, когда после нежного, слишком аккуратного для такого большого человека, поцелуя, Киса поднял ее на руки и сказал:

– Я хочу, чтобы у нас все было правильно и красиво, – и понес ее кататься на карусели, на которой никого, кроме них, не было. Там они целовались на самом верху, и Киса с каким-то энергичным ожиданием все смотрел и смотрел на Сашку, показывая своим видом: «Посмотри, какой я хороший и благородный, как я умею быть романтичным и бескорыстным». После поцелуев и карусели он отвез ошарашенную Сашу, которая была готова к любому продолжению, но только не к этому, домой. Она предполагала, что это было прелюдией к постели. Нет, она вовсе этого не хотела, даже наоборот, мысль о том, что придется ему отдаться, угнетала и пугала ее, и она готовилась к тому, что будет что-то выдумывать. Но, к ее изумлению, делать этого не пришлось.

Но и после Киса не требовал от нее ничего, кроме поцелуев. Это казалось Сашке странным, хотя было удобным, будто он – большой плюшевый мишка, который кормит ее конфетами, поит шампанским, катает по городу, целует и защищает от нападок, но сам полностью безобиден и безопасен. Сашка решила, что, наверное, от анаболиков у него что-то не в порядке, и успокоилась на этом.

А Киса действительно был романтик, наивный, полный банальных и сентиментальных представлений о том, как нужно ухаживать. Казалось, он насмотрелся голливудских мелодрам. Он вообще мечтал о Голливуде. Киса считал, что лишь несколько соревнований по бодибилдингу отделяют его от славы Арнольда Шварценеггера и его ослепительной карьеры. Однажды Сашка попыталась его разубедить, но Андрей только разозлился и раньше обычного привез ее к дому.

Иногда Андрей брал ее на «деловые встречи». В машину набивалось двое-трое накаченных парней с туповатыми лицами. На переднее сидение рядом с Кисой садился худой, с гнусавым тягучим голосом, парень. Его звали Сергей, но все называли его Ящер. С темным лицом, желтоватыми белками глаз и плохими зубами, он пугал Сашку. Они все куда-то ехали, потом оставляли Сашу в машине, а сами уходили на двадцать – сорок минут. Сашка скучала и разглядывала прохожих, деревья, облака или читала книжку, которую она всегда с собой брала. После встречи Андрей высаживал парней у Кургана, а ее подвозил к дому. Они быстро прощались, и он уезжал. Каждый день ровно в девять. «У меня режим», – говорил он.

Сашке такой режим нравился. Расставшись с Кисой, она до полуночи гуляла с дворовыми. Они ходили в город или играли в карты за столиком у дома, или шли к Фадею, или на дискотеку. Сашке казалось, что она успевает все, ни одно интересное событие не обходится без нее. И, похоже, теперь, когда все в городе узнали, что она встречается с Кисой, ей больше нечего было бояться: с угрозами никто больше не звонил, а если Плотникова или Ващенко встречали Сашку где-то в сквере или на площади, переходили на другую сторону либо сворачивали куда-нибудь в темноту. Даже на дискотеке перед ней как будто бы слегка расступались, а если кто-то случайно задевал ее плечом, начинал так извиняться, что Сашке становилось неудобно. Ее жизнь стала приятной и расслабленной, хотя она понимала, что такой она и должна быть в нормальном обществе, и это только в их городе, чтобы перестать бояться, нужно, как минимум, переспать с самым большим качком (ну или чтобы все думали, что с ним спишь).

Сашка кайфовала. Каждый день она просыпалась в восемь часов утра, завтракала и мчалась на велике на карьер купаться. Чуть позже подтягивались дворовые, приходила Доронина, которая этим летом почему-то не переехала к бабушке и предпочитала другим подругам Сашку. Днем они вместе обедали у кого-нибудь на даче бутербродами и овощами с грядок, а потом мчались куда-нибудь на другой конец города, к реке, ловить раков, или собирать дикую малину, или воровать на дальних огородах яблоки и щавель. К шести вечера Сашка возвращалась домой, переодевалась в приличную одежду, красила ресницы и шла в качалку.

Ей казалось глупым сидеть в маленькой затхлой комнатке, набитой железяками, и наблюдать за тем, как парни разной комплекции поднимают гири, глядя на себя в зеркало. Сашка не могла мысленно не издеваться над ними, называя их самовлюбленными павианами. Некоторые из них были такие дохлики, что, когда они с серьезным и самоотверженным видом напрягали бицепсы, трицепсы или еще какие-нибудь несуществующие мышцы, Сашка выбегала в пыльный коридор, чтобы не смущать их своим громким хохотом. Было много накаченных парней, но самым большим, рельефным и красивым был среди них Киса. Качаясь, он смотрел через зеркало на Сашку, подмигивал ей, улыбался свой широкой белозубой улыбкой, а она краснела от восхищения и думала: «Неужели я встречаюсь с ним? Даже не верится».

 

Сашка зашла в подъезд, поднялась до второго этажа, а когда машина Кисы выехала со двора, развернулась и вприпрыжку побежала к дворовым ребятам, которые собрались у столика. Едва она подошла, Белый сказал насмешливо:

– Ты у нас теперь крутая. С рэкетиром встречаешься!

– С чего ты взял, что он рэкетир? – слегка опешила Сашка.

– А кто же? – Ромка поднял брови, и на лбу у него появились две маленькие морщинки.

Сашка осмотрела присутствующих. Пашка молчал и прятал глаза, в последнее время он как будто избегал ее. Женек пожал плечами, а Ленка Доронина улыбнулась.

– Ой, прям! Ну и что, что рэкетир, – сказала она. – По-моему, наоборот, круто.

Сашка смотрела на нее с недоумевающим видом.

– А он тебе че, не рассказывал? – удивилась Ленка.

– Нет. О чем?

– Ну, что он по рынку дань собирает.

– В каком смысле?

– Плату за крышевание. Для тульской братвы.

– Нет, – Сашка обводила всех растерянным взглядом.

– Ой, да не парься ты! – успокаивала Ленка.

– Как вы думаете, это нормально? – спросила Сашка, глядя на Пашку Бергера, будто именно он мог вынести окончательный вердикт.

– Время-то сейчас какое! По-другому нельзя, – полная непонятно откуда взявшейся житейской мудростью, сказала Ленка.

– Нормально-то нормально, только он уже сидел. Года три, что ли. За рэкет как раз, – сказал Белый.

– Мне по фигу, – махнула рукой Сашка. – Людей же он не убивал?

Все неуверенно пожали плечами.

– Ну вы, блин, даете! Конечно же, не убивал, – сказала Сашка. – Если честно, он такой заботливый. Представляете, он мне дверцу машины открывает и руку подает, чтобы я вышла.

– Да-да, мы видели, – заржал Ромка Белый. – Шестерку свою посылает.

– Нет, – оправдывалась Сашка. – Это только сегодня. Он ногу потянул, как ее, эту, дельтовидную мышцу, что ль, которая на ляжке.

Никто ничего не сказал.

– Ладно, че мы всё обо мне? У Дорониной, вон, тоже хахаль крутой – сын хозяина всех ларьков Венева! – сказала Сашка, подняв к небу указательный палец.

– Да ладно тебе издеваться-то, – отмахнулась Ленка. Она опустила глаза, лицо ее будто оплыло вниз и окаменело, отчего она стала похожу на свою мать.

– Ты че завяла-то? – спросил Ромка. – Поссорились что ль?

– Не. Все нормально.

– Что у вас? – Сашка склонилась к ней, пихая ее локтем в бок.

– Я говорю, все у нас хо-ро-шо! – громко и четко, с какой-то злостью произнесла Ленка.

– Не надо так орать, – отшатнулась Сашка.

 

Все замолчали. Почему-то всем вдруг стало грустно. Подсознательно, не задумываясь об этом, ребята понимали, что это было последнее лето, которое они проводили вместе. Сашка и Ленка поступили в Горный, а значит, скоро уедут в Москву, Женька поедет учиться в Тулу, Ромке еще год ходить в школу. А Пашке еще два года учиться в Махновке, а потом он собрался уехать на север, на заработки. Сашка понимала, что скорее всего уже через месяц после окончания лета они будут так далеки друг от друга, что даже если встретятся здесь же, за столиком, им просто не о чем будет говорить, у каждого начнется новая, отдельная от других жизнь, которая заполнит их без остатка, не оставляя места прошлому.

 

– Здорово, пацаны! – всех вывел из оцепенения бодрый голос Дениса.

Сашка удивилась тому, что не заметила, как он пришел. Раньше, едва вдалеке показывался его силуэт, какое-то томительное, болезненное волнение наваливалось на нее. Сегодня этого почти не было. Так, что-то кольнуло, ойкнуло внутри, пробежалось легкой щекоткой и затихло. Даже запах ванили, связанный в ее воображении с ним, куда-то пропал.

– Ты че такой веселый? – спросил Белый.

– Я сегодня со своей девкой расстался! – вызывающе заявил Денис.

– Вроде, положено грустить, – прокомментировала Ленка.

– Да задолбала она. Что бы я ни сделал – все не так.

– С женщинами такое бывает, – серьезно заявил Женек, и все заржали.

– Знаток нашелся! – гоготал Белый. Даже Пашка Бергер заулыбался.

Сашка, которой стало от новости Дениса приятно, с каким-то предчувствием, с вернувшимся вдруг волнением, поглядывала на него, будто стараясь прочитать в его лице что-то, чего и сама не знала. И он смотрел на нее и улыбался своими лучистыми глазами, бровями, всем лицом, которое от улыбки становилось еще красивее. «Интересно, знает ли он про Кису?» – опуская ресницы и краснея, думала Сашка.

– Саша, – вдруг став серьезным, сказал Денис. – Мне с тобой поговорить надо. Отойдем?

– Оооооо! – раздалось глумливое дружное восклицанье. Громче всех, конечно, орал Белый.

– Ладно, – Сашка пожала плечами.

– Пойдем на лавку у подъезда.

– А на королеву нынче большой спрос! – крикнул вдогонку Ромка. Все заржали, а Сашка обернулась и погрозила ему кулаком.

 

Сашка шла и думала о том, какая странная все же жизнь. Зимой точно так же они шли к подъезду: он – чуть впереди, она – сзади, стараясь попадать в его следы. Она боялась, мечтала, надеялась, но испытала разочарование и обиду. Теперь она не была ни испуганной, ни влюбленной. Сашка чувствовала себя сильной и смелой, она была королевой! Зато Денис потерял привычную самоуверенность, он часто оглядывался на нее, как-то заискивающе улыбался, как будто чего-то стеснялся.

Денис сел на скамейку, которая пряталась за кустом, и похлопал ладонью рядом с собой. Сашка послушно села. Оба молчали, слушая, как возле универсама разгоралась пьяная драка: женские крики, мужской мат, быстрый, шелестящий звук возни и тупые удары. Сашка заволновалась, оглянулась на ребят за столиком.

– Боишься? – спросил Денис.

– Немного, – ответила Сашка.

– Не бойся, – он вдруг обнял ее и притянул к себе, как бы беря ее под свою защиту.

– Эй! – чуть помедлив, Сашка все же сняла с себя его руку.

– Ты мне нравишься. Я хочу с тобой гулять, – скороговоркой выпалил Денис.

– Правда? – с восхищенным изумлением, не веря в реальность услышанного, спросила Сашка. Она, конечно, чувствовала… Но все же…

– Можно, я тебя поцелую? – спросил Денис, привлекая к себе ее лицо за подбородок.

– Да, – выдохнула Сашка…

 

Поцелуй несколько отрезвил ее. Это был не тот нежный, практически невесомый поцелуй, к которому она привыкла с Кисой. Денис целовал ее требовательно, как бы вбирал ее в себя, проникал, навязывал и был даже неприятен.

– Хватит! – Сашка отстранилась.

– Что ты мне ответишь? – тяжело дыша, спросил Денис.

– Я не знаю. Мне нужно подумать.

– Да? – он опять ее обнял и потянулся губами. – Может, это тебе поможет?

– Нет, нет, нет! Подожди! – Сашка отодвинулась, но он снова полез. – Да послушай же!

Денис отвернулся и вдруг с силой ударил кулаком по скамейке.

– Эй, ты чего? – испуганно спросила Сашка.

– Да так. Ладно. Сколько тебе нужно времени?

– Не знаю. Один день.

– Хорошо. Завтра встретимся с тобой здесь же, примерно в это же время. На прощанье-то тебя можно поцеловать?

-А ты разве уже уходишь?

– Да. Я, кажется, кулак разбил.

– Дай посмотреть.

Он сунул ей под нос кулак с ссадинами на костяшках.

– Да, кровь течет.

– Фигня.

– Зачем ты это сделал?

– Разозлился.

– На что?

– У меня еще никто из девушек никогда не просил время подумать, – усмехнулся он. Что-то приятное разлилось от этих слов в Сашкиной груди.

– Ну ладно, – сказала она, приникая к нему, – можешь поцеловать меня разочек.

 

 

Качалка

 

– Еще три подхода на икры, потом переходи на трапецию, – сказал Киса.

– А это че? – глядя на Андрея с обожанием, спросил лопоухий Санек.

– Че, че, через плечо! Это берем гантели и поднимаем плечи! Три подхода по тридцать раз. Понял?

– Понял, – кивнул Санек.

Киса взял штангу, которая сильно выгнулась под весом навешенных на нее «блинов», встал перед зеркалом и начал ритмично сгибать и разгибать руки, кидая на Сашку обиженные взгляды. Она не замечала его, даже совсем не смотрела, не улыбалась и вообще была не здесь. На ее сосредоточенном лице застыла озабоченность. Она то терла лоб, то трогала свои губы, то теребила себя за мочку уха. Иногда лицо как бы прояснялось, она осматривалась вокруг осоловелым, потерянным взглядом, встречалась глазами с Кисой и снова пряталась от него в свой внутренний, далекий мир.

На самом деле, Сашку мучила совесть.

Уже несколько дней она «гуляла на два фронта», не зная, кого выбрать, и вообще не желая выбирать. К тому же, все очень удачно складывалась: ранним вечером, когда был свободен Киса, она была с ним. Денис же появлялся не раньше десяти, когда Киса уже должен был дрыхнуть, следуя своему режиму. И все было бы хорошо, даже губы, казалось, от обилия поцелуев стали пухлее и красивее, если бы Сашка не страдала от необходимости врать. Это выкручивало ей нервы, не давало расслабиться, занимало все ее мысли. Она даже перестала по ночам спать. Ей казалось, что легче во всем признаться обоим, и пусть они сами как-нибудь ее поделят. Продолжать так дальше было невыносимо для нее.

– Эй, малявочка! – Киса в последнее время звал так Сашку, и ей это очень нравилось. – Ты чего такая грустная? Хочешь, съездим в Тулу, сходим в ресторан?

Киса поставил ногу на возвышение сцены (качалка занимала бывший актовый зал), облокотился локтем на колено и заглянул Саше в лицо.

– Ты похудела. У тебя все хорошо? – спросил Киса.

«Он такой внимательный, нежный, – с горечью подумала Саша, разглядывая его лицо. Она даже погладила Андрея по щеке, будто перед расставанием. – Но ведь я люблю Дениса! Я же мечтала, что он будет моим первым. А теперь… Как все сложно», – Саша сморщилась, брови ее сдвинулись, задрожали, и она заплакала.

– Ну, ну! Маленькая моя! – Киса погладил ее по голове своей большой ладонью, Саша снова посмотрела на него, и новый приступ рыданий скривил ей лицо.

– Почему ты плачешь? Тебя кто-нибудь обидел? Только скажи – я ему шею сверну.

– Нет, нет, никто меня не обидел. Нам надо поговорить, – Саша не оставляла себе выбора. – Ты иди пока, занимайся. Я посижу, успокоюсь, и потом, когда все уйдут, мы поговорим.

– Хорошо! Только не плачь. Ты же у меня правильная девчонка.

От этих слов Сашку опять скривило, и она выбежала из качалки.

 

Она вышла через черный выход, села на ступеньки, подперев голову руками, и посмотрела вокруг, первый раз за последние несколько дней перестав думать об Андрее и Денисе. И мир вдруг показался ей таким красивым, наполненным и ярким! Бурная сочная зелень середины лета заполняла двор, трава лезла даже из щелей растрескавшегося асфальта. Кособокие пятиэтажки, с кривой замазкой на швах, казались такими умилительными, что Сашка даже заплакала от жалости к ним. На детской площадке играли в песочнице малыши, их мамы щебетали о чем-то друг с другом, грызли семечки и поглядывали на детей. Мимо Сашки пронеслась на кривом велосипедике «Бабочка», задевая об руль коленками, востроглазенькая симпатичная цыганка. За ней бежали с палками три пацана и орали, перекрикивая друг друга:

– Я у мамы вместо швабры!

– Эй! Взрыв на макаронной фабрике, иди, мы тебя причешем!

– Глиста в скафандре!

Она быстро крутила педали и глядела назад, на преследователей. Вдруг, въехав в бордюр, девочка рухнула. Мальчишки засмеялись и окружили ее. Она поднялась, вся в пыли, посмотрела на свою разбитую коленку и дрожащими губами сказала:

– А мне не больно. Мне не больно…

– Курица довольна, – сказал один и замахнулся палкой.

– Эй! – крикнула Сашка. – Прекратите!

Она подбежала, схватила палку того, который замахивался. На самом конце палки торчал острием наружу гвоздь.

– Вы что, с ума сошли? – крикнула на него Сашка. – Ты ее этим бить хотел?

– А что? – нагло спросил парень, улыбаясь щербатым ртом и подмигивая друзьям. – Цыгане – воры. Нечего их жалеть!

– Ты же ей мог голову пробить!

В этот момент другой пацан, толстый и веснушчатый, обежал Сашку сзади и задрал своей палкой подол ее сарафана.

– Ах ты! – Сашка попыталась схватить веснушчатого, но вместо этого упустила щербатого. Цыганская девочка уже отбежала и с любопытством смотрела издалека, поблескивая черными глазами, как три пацана бегали вокруг Сашки, тыкая ее палками, а она, поворачиваясь в разные стороны, – пробовала их поймать. Девочка засмеялась и скрылась за домом.

– Так! Это что за карусели? – зычно крикнул Андрей. – Ну-ка бросили свои палки!

Все трое замерли, вытянулись перед Кисой и по одному, как бы случайно, выронили палки.

– Киса! Мы больше не будем, – сказал толстый пацан с веснушками.

– Ну-ка, извинились все!

– Извините!

– Простите.

– Если я еще раз увижу, что вы обзываетесь или хоть чем-то обижаете мою девочку, – он покровительственно обнял Сашу, – самолично отшлепаю, а потом отведу к маме и прослежу, чтобы вас никогда не пустили ко мне в качалку. Поняли?

Пацаны закивали.

– А ну кыш отсюда!

Они смылись, забыв подобрать палки.

– Пойдем? – подставляя локоть, предложил Киса.

– Куда?

– Ты же хотела поговорить. Мне кажется, я знаю, о чем.

– Да ладно, – Сашка струхнула.

– Да. И я все же настаиваю, чтобы мы поехали в Тулу, в кафе. Съедим мороженое. Там подают в красивой такой тарелочке на ножке и сверху тертый шоколад.

– Как у нас в кафе «Сказка» рядом с домом быта?

– Кому интересно «у нас»? Мы же с тобой взрослые люди и можем себе позволить поесть мороженое в Туле. А?

– Не знаю, – Сашка растерянно пожала плечами.

– Пошли, пошли, пошли! – подталкивал он ее обратно в качалку. – Нам надо поторопиться. Ты же знаешь, у меня режим.

 

 

 

Длинный день

 

По дороге в Тулу Киса сильно гнал по разбитой, покрытой ямами и заплатами дороге. Сашка, зажимая между колен зеркальце, пыталась привести в порядок свой макияж – стереть темные разводы туши и припудрить нос.

Киса молчал, смотрел на дорогу и изредка – на массивные позолоченные часы у себя на руке. Иногда он поворачивал голову к Саше, улыбался ей, но как-то невнимательно, будто и не ей, а какой-то своей идее. Сашка чувствовала – что-то с ним происходит, но тоже молчала, думая, что всему виной ее ложь. И еще она боялась не успеть вернуться ко встрече с Денисом.

Кафе оказалось простым, даже убогим, да и находилось оно не в центре Тулы, как ожидала Саша, а на окраине, в каком-то индустриальном районе, в окружении ржавых ангаров. В зале сидели два мужика в малиновых пиджаках, на их столике стояли две глубокие тарелки с салатом оливье и бутылка водки. Оба с ухмылкой осмотрели Сашу.

– Не понимаю, зачем мы ехали сюда, если у нас в городе точно такое же кафе? Даже лучше, – оглядываясь на мужиков, спросила Сашка.

– Малявочка, расслабься. Все будет хорошо. Девушка! – позвал он мелькнувшую в дальнем конце зала официантку. Она кивнула и понеслась дальше.

– Черт! – выругался Киса.

– Что-то не так?

– Все нормально. Просто мало времени. Ты же знаешь, детка, у меня режим, – он погладил ее по щеке и вдруг резко, Саша даже вздрогнула от неожиданности, заорал официантке.

– Эй, девушка! Я, кажется, позвал вас!

– Да иду, иду! Я же вам показала? – официантка подошла и рассеяно бросила на стол папку-меню.

– Мы закажем сразу, – сказал Киса, не взглянув на нее. Саша, наоборот, с любопытством рассматривала «девушку» средних лет с усталым и некрасивым лицом. – Нам два кофе и мороженое с шоколадом.

Саша со вздохом отложила меню, мысленно прощаясь с жульеном. Ей очень хотелось есть.

– Мороженое одно или два?

– А вы посчитайте, сколько нас! – не сдерживая раздражение, отрезал Киса. Мужики в пиджаках подняли от тарелок головы и злобно посмотрели на пару.

– Откуда я знаю. Может, вы одно на двоих будете есть, – официантка презрительно поглядела на Сашу.

– Вот сука! – улыбаясь, сказал Киса Сашке. – Она что, думает, у меня нет денег? Может, оторвать ей за это голову?

– Андрей, не надо! Успокойся, – попросила Саша, чувствуя, как напрягается и тяжелеет пространство вокруг них. Она первый раз видела Андрея таким взвинченным и испугалась. Официантка тоже струхнула и больше не задавала вопросов.

– Вы посчитали, сколько нам мороженого? – спросил ее Киса.

– Два.

– Верно! Топай, топай! И поторопись!

Обиженная официантка забрала папку и скрылась за маленькой дверцей рядом со стойкой бара, на стеклянной полке которого на фоне разбитого зеркала стояло три бутылки – ликер «Амаретто», водка «Столичная» и коньяк «Армянский».

Киса, опять став добрым плюшевым медвежонком, положил свою руку на Сашину ладонь и, поглаживая ей пальцы, мягко спросил:

– Насколько я помню, ты хотела поговорить со мной.

Саша замялась. Рассказывать о Денисе было бы глупо: если Киса оставит ее здесь, как она доберется до дома? Да и ситуация складывалась какая-то странная, не понятная ей. Надо было выкручиваться:

– Да… Я хотела поговорить о наших отношениях, – она замолчала, пытаясь придумать, о чем именно она хотела поговорить. – Ты…

– Ну же!

– Я не знаю, как это сказать… Мы… Мне кажется…

– Я понимаю, что ты стесняешься. Мне это так нравится в тебе! – Киса сжал ее руку. – Я знаю, что ты хочешь сказать.

– Правда? – Сашка ничего не понимала.

– Да. Я тоже считаю, что наши отношения должны перейти на новый уровень.

Сашкины глаза расширились, от удивления она даже приоткрыла рот, но не забыла потихоньку вытянуть из его плена свою руку.

– У нас с тобой все так хорошо. И я знаю, что постоянно буду с тобой, – он снова схватил ее. – Я люблю тебя! А ты? Ты меня любишь?

Сашка не ожидала такого поворота. Она молчала.

– Если хочешь, можешь сейчас не отвечать. Скажешь потом, когда я все подготовлю. Я знаю. Нужна кровать, белые простыни, романтичная музыка. Правильно я понимаю?

Саша машинально кивнула.

– Но самое главное, чтобы первый раз был с любимым человеком. А ведь я – твой любимый?

Она опять кивнула.

– Я рад! Я так рад, что мы хотим одного! Поверь, это будет незабываемо. Я сделаю для тебя все!

Киса поднес ее руку к губам, поцеловал, потом прижался щекой. Взгляд его упал на часы.

– Черт! Где эта дура? – он выпустил Сашкину руку, с шумом отодвинул стул и пошел к бару.

Саша оглянулась на мужиков, те молча ели. Она закрыла лицо руками, стараясь вернуться в себя, как-то сориентироваться. Ее показалось, что ее несет помимо воли каким-то быстрым потоком, и ничего невозможно сделать, только подчиняться и ждать.

 

Киса вернулся вместе с официанткой. Она сняла с подноса и поставила на стол дрожащими руками две креманки с мороженым и две чашки кофе с лимоном.

– Что-нибудь еще? – осторожным бесцветным голосом спросила она.

– Рассчитайте! – скомандовал Киса и стал торопливо глотать мороженое. Официантка ушла писать счет. Саша царапнула кончиком ложки белый шарик, задумчиво облизала его. Вкуса не чувствовалось.

– Малышка, поторопись!

– Мне что-то не хочется, – сказала Саша. – Давай поедем.

– А ты не дашь мне ответ?

– А на какой вопрос?

– Ты готова пойти со мной до конца?

– В каком смысле? – строила она из себя дуру.

– Ты отдашься мне? – Киса смотрел на нее, подняв брови и округлив глаза, таким требовательным и простым взглядом, как смотрит трехлетний мальчик на маму, которая обещала ему машинку. Сашка выдавила из себя улыбку.

– Ты такой милый.

– И это все? Я – милый?

– Я не могу сейчас ничего добавить! – Сашка решила сделать вид, что злится. Это выручало почти так же хорошо, как слезы. – Ты привез меня в какой-то гадюшник. Извини, конечно, лучше бы ты меня дома мороженым угостил, чем в этом… – Сашка махнула на зал, до потолка выложенный темно-бежевой плиткой. – Угостил меня мороженым, хотя я, между прочим, еще не обедала и очень голодна. Была, по крайней мере, до твоих признаний, – она не сдержалась и слегка улыбнулась. – Я что, должна отдаться тебе прямо здесь на столе?

Киса замер, держа у лица ложку. Несколько секунд он не двигался, а потом бросил ложку в мороженое – так, что разлетелись брызги, – и захохотал.

– Молодец! Люблю честных! Ха-ха-ха!

Сашка нервно хихикнула.

– Поедем отсюда, – и, придвинувшись к Кисе, сказала шепотом, – мне кажется, вот те упыри на нас косо смотрят.

– Плевать! Но если хочешь, поехали. Только заплачу этой дуре. Где она?

Официантка протянула из-за плеча счет. Она, видимо, все время стояла позади и все слышала.

– Хотя за такое обслуживание не стоило бы платить! – не смущаясь и тем более не извиняясь сказал Киса.

Он долго расплачивался, попросил принести меню и проверял цены, складывал в уме, отсчитывал мелкие мятые купюры. Сашка почему-то представила, что эти бумажки он отобрал у пенсионерок, торгующих на рынке огурцами и зеленью. Стало неловко и даже противно.

По дороге назад Сашка молчала. Киса рассказывал о конкурсе «Мистер Олимпия», на который он поедет после того, как выиграет Тульский чемпионат. Потом опять про Шварценеггера, что он тоже был из бедной семьи, тоже жил в деревне, но у него была мечта, такая же, как у Кисы – стать богатым и знаменитым. Он смог. И Киса тоже сможет, потому что верит в мечты и в себя верит. Сашка не слушала. Ей уже так надоели эти сказочки про Арнольда, про Голливуд, про «Мистер Олимпия»! Киса давно стал казаться ей не то чтобы глупым, а слишком незамысловатым и зацикленным на себе. Его благородство никогда не было бескорыстным, он следовал каким-то искусственным, часто неуместным и рассчитанным на дешевый эффект схемам.   Сейчас Сашка очень отчетливо это осознала, и ей стало до тошноты страшно, что она может потерять Дениса из-за своей глупой нерешительности и именно теперь, когда у них все только начало получаться.

 

Они подъехали к ее дому почти в десять. На это время была назначена встреча с Денисом. Сашка хотела попросить Кису высадить ее возле универсама, но не смогла. От нерешительности, которая всегда нападала на нее от страха, во рту стало сухо, и в нужный момент она, как рыба, открыла беззвучно губы и снова закрыла их. Они въехали во двор. Сашка озиралась, а потом пригибала к коленям голову, делая вид, что ищет ключи в сумке.

Киса спешил и был невнимателен. Он быстро чмокнул ее в сжатые губы, и Сашка вышла из машины. Она медленно и, как ей казалось, бесконечно долго пересекала двор. По ступеням подъезда спускался Денис и махал рукой Сашке. За спиной со двора выезжал Андрей. Он посигналил, но Сашка не обернулась. Денису она тоже не помахала, делая вид, что не замечает. Руки дрожали, и ноги подкашивались от волнения. «Прошла по краю», – подумала она, почти падая в руки Дениса.

– Ты откуда? – спросил он, поцеловав ее в холодные сухие губы.

– Из Городенцев, – соврала Саша первое, что пришло в голову.

– Что ты там делала?

– Яблоню проведывала.

– В каком смысле?

– У меня там своя яблоня есть. Еще с детства. Зебра зовут. У меня с ней, типа, связь.

– Ну ты чудачка, – он нежно посмотрел на нее своими звездными глазами, убрал прядь с ее лба. – У меня сегодня родителей ночью не будет. Приходи ко мне.

– В каком смысле?.. – Сашка испуганно отстранилась.

– Да не бойся. Насиловать не буду. Не захочешь – не надо. Просто посидим, посмотрим фильм. Идет?

– Обещаешь?

– Клянусь, – он поднял руку, изображая пионера.

– А когда приходить?

– Да где-нибудь через часок. Я тебе позвоню.

– Ладно, – согласилась Сашка. – А сейчас?

– Беги домой, готовься. Подбрей там, что надо.

– Дурак! – Сашка стукнула его кулаком в грудь. – Я сейчас передумаю.

– Да ладно, шучу! – Денис хмыкнул. – Давай, беги.

– А ты?

– Мне тоже надо подготовиться, в магазин сходить, в аптеку…

Сашка попыталась снова ударить его, но он увернулся.

– Все, пока. Жди звонка, – Денис шлепнул ее по попе и пошел в сторону универсама своей хулиганской походкой.

– Не звони! – крикнула ему Сашка. – Я сама приду.

 

 

Та самая ночь

 

«Неужели сегодня это произойдет? – думала Сашка, водя дешевым бритвенным станком, взятым с верхней полки, где их хранила мама, по икре и рассматривая на свет свою ногу, торчавшую из воды. – Неужели через каких-то пару часов я стану женщиной?! Останусь ли я такой же или изменюсь? Наверное, я что-то потеряю, перестану радоваться простым вещам, например, езде на велосипеде, буду думать только об отношениях и все время боятся, что он бросит меня… Ужас! Но что же делать? Когда-нибудь придется…». Эти мысли поглощали ее, и она снова и снова скоблила ту же ямочку на коленке. Кое-как она побрила ноги, подмышки и даже там постаралась оставить аккуратный маленький островок, но задумалась и сбрила все. Потом, как учила Доронина, намазалась пахучим бальзамом для волос «Утренняя роза», а когда смыла, тело приторно благоухало. Сашка до красноты растерлась полотенцем, но казалась себе липкой и потела то ли от духоты, то ли от волнения.

Выйдя из ванной комнаты в мамином тяжелом халате, Сашка долго стояла перед зеркалом в прихожей и разглядывала свое лицо. Она нравилась себе только в анфас – если не улыбалась, а смотрела взглядом роковой красавицы с обложки журнала. В профиль была заметна горбинка на носу, а улыбка как-то перекашивала лицо и делала его простецким. Да и вообще, без косметики лицо казалось крестьянским, без утонченности, без таинственности и высокомерия, которое так шло к лицам девушек из журналов. Вздохнув, она распахнула халат. К телу у Сашки тоже было много претензий: компактное, хорошо развитое, оно было приземистым, обычным, а не болезненно одухотворенным и прозрачным, как хотелось ей. Разглядывая тело, Сашка испытывала стыд за его животное несовершенство. Если приглядеться, все оно состояло из каких-то крапинок, пор, волосков, прыщиков, мелких морщинок, родимых пятнышек и складок кожи. Оно как-то само жило, не нуждаясь ни в каком смысле для своей жизни, оно не подчинялось ей, и было странно думать, что она и есть тело. Если Сашка вдумывалась в это, ее охватывало жутковатое чувство разложения и скорой смерти. Но сейчас она старалась выкинуть из головы эти мысли, которые всегда приводили ее в состояние бессильного уныния.

Сашка посмотрела на смешную оголенную полоску внизу. Эта нелепая трещинка совсем не вязалась с видом остального тела, была каким-то отдельным, неуместным явлением среди гладкости и округлости форм.

– Это из-за тебя у меня все проблемы, – Сашка погрозила ей пальцем, вздохнула, запахнула халат и на цыпочках, стараясь не скрипнуть полами, пробралась в гостиную, чтобы взять из серванта мамину косметику и лак для ногтей.

– Сашенька, это ты? – услышала она тихий, какой-то надтреснутый со сна голос мамы.

– Спи, мамуль. Я это… пойду еще погуляю.

– Ладно. Дверь не закрывай, – голос мамы чуть вздрогнул и упал до шепота. – Отец ключи забыл.

– Ты плачешь?

– Нет, нет. Все хорошо.

 

Сашка сидела за своим столом в детской и трясущейся в руке кисточкой красила ногти. Быстро меняющиеся события, втиснутые в один день, да и вообще вся последняя неделя измотали ее. Казалось, от напряжения внутри что-то вздрагивало и горело – то ли перегретые нервы, то ли сердце разогналось и работало на пределе. И вся эта подготовка… Выходило как-то неестественно, натужно, не по-настоящему, будто она готовилась к представлению и наносила грим. «Может, не нужно этого делать?» – в сотый раз спрашивала она себя, но, склоняясь над зеркальцем, решительно отчеркивала черным карандашом стрелки – как последнюю черту, за которую она намерена перейти.

Одевшись, она выскользнула за дверь, осторожно ее притворила, быстро сбежала по лестнице до первого этажа и тихонько поскреблась в дверь Дениса. Никто не открывал. Она позвонила. Денис открыл после третьего звонка.

– О! Привет, – буднично сказал он, не глядя на Сашку. – Проходи.

Она прошла в обитую деревом прихожую. В квартире было сумрачно, где-то в комнатах интимно светили бра, на кухне горел верхний свет.

– Выпьем? – предложил он, махнув в сторону кухни.

– Давай.

 

На столе, застеленном полиэтиленовой скатертью в цветочек, стояла наполовину пустая бутылка портвейна и граненый стакан.

– Прости, начал без тебя, – сказал Денис, ставя на стол второй стакан и наливая в него бурую, как свекольный сок, жидкость. Тривиально и грубо он чокнулся об Сашкин стакан, выпил и негромко рыгнул. Сашка поняла, что он уже пьян.

– Ну что, пошли? – спросил он.

– Куда?

– Кино смотреть.

Сашка сделала большой глоток портвейна, сморщилась от его приторности, поставила стакан на стол и сказала:

– Пошли.

 

Денис привел Сашу в гостиную. С одной стороны тянулась сложная, многофункциональная импортная стенка, заставленная дорогой техникой: телевизором, музыкальным центром, большими колонками, видеомагнитофоном и стопками кассет. По бокам на верхних полках стояли книги. Сашка подавила в себе желание посмотреть, что написано на корешках переплетов. Напротив стенки стоял длинный кожаный диван и одно кресло возле балкона.

– Какой фильм будем смотреть? – спросил он, рассматривая видеокассеты. – «Двойной удар», «Универсальный солдат», «Коготь тигра».

– А есть что-нибудь романтичное? – спросила Саша, размышляя, куда ей сесть.

– «Гардемарины», «Мушкетеры двадцать лет спустя». Есть «Красотка». Хочешь?

– Я ее уже раз тридцать смотрела.

– «Прелюдия к поцелую».

– Эротика?

– Вроде, нет. Какая-то лабуда про свадьбу, – Денис вставил кассету, видеомагнитофон с жужжанием ее проглотил. Взяв пульты, Денис выключил свет, притянул к себе Сашку и плюхнулся с ней на диван. Зазвучали фанфары. «20th CENTURY FOX». Сашка вжалась в холодный бесформенный подлокотник.

– Иди ко мне, – хрипло сказал Денис, когда с экрана телевизора исчезло название фильма. И он сразу же навалился на нее. Сашка решительно, будто выпрыгивала из самолета с парашютом, подалась ему навстречу, раскрыла руки и приоткрыла рот. Он впился в нее своим буравящим поцелуем и заелозил руками по телу.

– Давай помедленнее, – Сашка старалась увернуться от его горячего, мокрого рта.

– Я слишком на взводе. Прости! – и он снова стал целовать ее, глубоко засовывая в рот язык и уже задирая левой рукой подол сарафана. Сашка слегка возбудилась от мысли, что она его так возбуждает. Но Денис все делал так грубо и нетерпеливо, что ее возбуждение прошло. Он сжимал, месил, вдавливал ее в диван. А ее желание превращалось в напряженное ожидание, в желание поскорее это закончить. Она молчала и бездвижно лежала, смирившись со своей участью, и, чтобы как-то отвлечься, смотрела кино.

Мэг Райан, на которую, как часто говорили Сашке, она походила, танцевала на экране со стаканом в руке, страстно прикрыв глаза и размахивая разлетающейся длинной челкой. Потом появились очкарик и лысоватый тип. Мэг Райан кокетничала с очкариком. Пыхтение Дениса мешало слушать диалог, и Саша ничего не понимала. Она вдруг подумала о крови, которая запачкает диван. Хорошо, что он был кожаный и черный, но все равно как-то неудобно. Лучше уж на подол сарафана, а она потом застирает. Интересно, много ли бывает крови? И что нужно сделать, чтобы было легче терпеть?

Денис тем временем снял с нее трусы, расстегнул на своих джинсах ширинку и уперся в Сашку членом. Сашка напряглась. Он надавил. Ничего не происходило. Сашке лишь стало немного больно, отчего она еще сильнее напряглась. Он сильнее надавил. Безуспешно.

Денис дрожал и суетливо шарил внизу рукой, будто что-то отыскивая между ними, потом закрывал глаза и снова тыкался. Результата не было. Растерянный и взлохмаченный, он никак не мог ее победить, хотя Сашка вроде бы не сопротивлялась, только все глупее и скованнее чувствовала себя.

– Я так не могу! – со злостью сказал он. – Ты слишком напряженная.

– Что же делать? – спросила Сашка.

– Расслабиться.

– Как?

– Ты не хочешь меня?

– Ну… Сначала вроде хотела…

– Черт! – Денис, тяжело дыша, сел рядом с ней на диван. Сашка одернула подол и пошарила по дивану рукой, отыскивая трусы.

– Может, пойдем в спальню? – предложила он. – На кровати удобней.

– Родительская?

– Да.

– Я могу там… Ну, это… Измазать кровью.

– В каком смысле?

– Ну… в этом…

– Ты что, девочка?

– Да.

– Не вешай мне лапшу на уши!

– Правда, – обиженно сказала Сашка, застегивая рубашку и натягивая на плечи лямки сарафана.

– А как же Киса? Он тебя не того… Не трахает?

– Фу! – с отвращением сказала Сашка. Она, наконец, нашла трусы на спинке дивана и сжала их в кулаке. – Откуда ты знаешь про Кису?

– Про вас все знают, – сказал он. – Думаешь, я не видел, как он подвозит тебя каждый вечер? Как бибикает? – Денис застегнул ширинку штанов. – Так он что, месяц тебя катает и до сих пор не трахнул? Ха! Вот так крутой рэкетир! – от удивления он даже хлопнул себя ладонями по коленкам.

– Какое это имеет значение?

– Какое значение? Ты спрашиваешь, какое значение?! Думаешь, я чего мутил с тобой? Ты же малявка!

– Не понимаю, – Сашка почувствовала, как что-то сдавило горло, стало трудно дышать и совсем невозможно говорить. Она проглотила сухой комок, стараясь не всхлипнуть.

– Ладно, пошли в спальню. Я чего-нибудь подстелю.

– Ты идиот? – звеняще выкрикнула Саша. Она встала и на всякий случай немного отступила к выходу.

– А что? Порвать тебе целку даже круче, чем просто трахнуть. Киса будет в восторге.

– Я не могу поверить, что ты такой!

– Какой?

– Моральный урод.

– А какой я должен быть? Полевой одуванчик?

– Я же была влюблена в тебя!

– Поэтому на два фронта таскалась?

Сашка не ответила. Он усмехнулся. В мерцающем свете телевизора лицо Дениса показалось Сашке оскаленным.

– Ладно, – примирительно предложил Денис. – Пойдем выпьем? Отметим, так сказать, это дело.

– У тебя уже не стоит от алкоголя, – с холодной мстительностью сказала Сашка. Может, тебе бросить пить? – и направилась к входной двери.

Его почему-то это совсем не задело. Он двинулся, держась за стену коридора, в кухню, и Сашка услышала глухое бульканье бутылки.

– Я ухожу! – крикнула она, поворачивая ручку замка. Денис не ответил. Сашка вышла в подъезд, а ветер с силой захлопнул едва звякнувшую тяжелую дверь.

 

 

 

Почти признание

 

 

Был уже полдень, но Сашке не хотелось просыпаться. Она заставляла себя спать, и ей снились мучительные, лихорадочные сны, в которых она куда-то бежала, было стыдно, и почему-то выпадали зубы, за ней гналась злая стая гусей, и сама она, превратившись в птицу, тяжело и непривычно взлетала, далеко вытягивая шею, но ее все-таки догоняли, били крыльями и щипали, пока она не падала, кувыркаясь, вниз, к оранжевому глинистому обрыву.

 

Весь день Саша провалялась в постели. В руках ее была книжка «Мадам Бовари», но читать не получалось. Мысли возвращались ко вчерашним событиям. Сашке хотелось понять и оправдать поведение Дениса. Да, она ему врала, и он имел право разозлиться, но и она, Сашка, во всех навалившихся на нее обстоятельствах, нуждалась в некотором пространстве, ей требовалось время, чтобы разобраться, чего она хочет, кого любит и как надо поступить. Все это было так сложно и запутанно, что хотелось просто забыть, но оно все вертелось и вертелось в уме непрерывной повторяющейся чередой слов и картинок.

 

Промаявшись весь день, посомневавшись во всем, начиная от собственной привлекательности и заканчивая желанием жить, в полшестого Сашка все же оделась, накрасилась и пошла в качалку.

Киса встретил ее радостно, сграбастал своими большими накаченными руками, приподнял и поцеловал в губы.

– Привет! Как поживает моя малявочка?

Сашка, умиленная его нежностью, только ему одному теперь верная, размякла и от прилива благодарности расцеловала его в нос, лоб, губы.

– Ого! А чего это мы такие нежные? – спросил Киса.

– Не знаю, – соврала Саша. – Просто так.

Он взял ее на руки, чуть подкинул, как маленькую, и понес к низенькой оранжевой кушетке в нише.

– Эй! Сейчас же твои качки придут!

– Скажу, чтобы шли вон, – Киса опустил ее на дерматиновое сиденье, сам стал напротив на одно колено и потянулся губами. Они поцеловались. Андрей расстегнул верхнюю пуговицу на Сашкиной блузке и придвинулся. Она смущенно отстранилась и застегнула пуговицу. Он снова ее расстегнул.

– Хочешь, я закрою дверь на ключ? – спросил он. -Ты же согласна пойди до конца? Я правильно тебя понял?

– Да… да… Но ты ведь обещал кровать, простыни…

– Ладно, – он потянулся к ней и они опять долго целовались – но теперь спокойнее, понимая, что ничего большего сейчас не будет.

– Обещай мне, – горячо прошептал Киса, заглядывая ей в лицо, – что это случится очень скоро!

Сашка вымученно улыбнулась и сама приникла к нему, чтобы не дать рассмотреть фальшивость своей улыбки.

Открылась дверь, царапая просевшим нижним краем бетонный пол, и Сашка услышала голос Дениса.

– Можно записаться?

Внутри у нее похолодело. Киса вскочил и бодро пошел навстречу Денису.

– Да-да, заходи, – воскликнул он. – Ты первый раз или уже занимался?

– Занимался, – сказал Денис и долгим, испытующим взглядом посмотрел на Сашку. Ее бросило в жар, даже показалось, будто что-то хрустнуло за ушами, так сильно и стремительно прилила к лицу кровь. Она отвернулась и как можно глубже вдохнула, а потом выдохнула.

В качалку пришли и другие парни. Началось занятие. Киса кому-то что-то объяснял, показывал, делал «подходы» и не замечал того, что происходит с Сашей. Денис же, делая жим сидя или поднимая штангу, косился на Сашку и как-то странно улыбался. Ей становилось нечем дышать от его улыбочек, ее мутило, она с мольбой смотрела на спину Кисы, стараясь заставить его обернуться, потом подозвать рукой, сказать, что ей плохо и она хочет уйти. Пересечь зал в нескольких шагах от Дениса, разговаривать, зная, что он все слышит, видит и радуется ее страданию, казалось невозможным.

Киса обернулся только в конце занятия. Сашка слабо махнула ему рукой, и на это ушли все силы. Когда Киса, почти вприпрыжку, улыбаясь во весь рот, подошел к ней, она поманила его еще ближе пальцем и в самое ухо тихо сказала:

– Мне плохо. Я пойду домой.

– Что с тобой?

– Не знаю. Может, месячные.

– Давай я тебя отвезу.

– Нет, нет. Я дойду. Позвони, когда сможешь.

Киса помог ей встать, проводил до двери, чмокнул в ухо, и она пошла. Медленно, а потом все быстрей и быстрей, и уже почти бежала по коридору, на улицу, мимо школы и в Городенский сад.

Сашка двигалась как во сне или в горячем, судорожном тумане. Она добежала до яблони с наклоненным к земле стволом, расщепленным надвое, припала животом, обвила руками, прислонилась щекой к коряжистой, пятнистой от старости коре и замерла. Она долго стояла так, и силы возвращались к ней, сознание становилось яснее.

– Вот ты где, – услышала она голос сзади. – Еле догнал.

Это был Денис.

– Что тебе от меня нужно? – холодно спросила Сашка, отстраняясь от ствола и скрещивая на груди руки.

– Это и есть твоя Зебра?

– Не твое дело, – она невольно чуть заслонила дерево. Он улыбнулся.

– Да ничего я не сделаю. Не волнуйся.

– Я и не волнуюсь. Чего хотел?

Денис опустил глаза и рассматривал что-то в траве у себя под ногами. Он переступил с ноги на ногу и широким жестом зачесал назад челку.

– Хотел извиниться.

Сашка молчала.

– Я вчера набрался перед нашей встречей. Прости. Я волновался просто.

– И что?

– Ну… и нагрубил тебе.

– А зачем в качалку приперся?

– Решил стать накаченным. Как он. Ты же любишь таких, – Денис посмотрел на нее исподлобья, как показалось Сашке – со злой усмешкой. Он протянул к ней руку, но она отшатнулась.

– Я хочу быть с тобой, – сказал он. – Я еще ни к кому так не относился, как к тебе.

– Да уж, я вчера видела.

– Вчера – это было не то. Я же думал, ты меня дурачишь.

– Так я и дурачу.

– Но ты же с ним не спишь.

– И что?

– Это не считается, – он виновато улыбнулся. – Ты просто маленькая еще и сама не понимаешь, чего хочешь.

– Спасибо, конечно, что оправдываешь меня. Это все очень мило. Но…

– Саша…я…

Она замерла. Замер весь яблоневый сад. Не шелестел ветер в листве, затих стрекот кузнечиков. Время остановилось, и Сашка увидела их со стороны, будто из вертолета, который описал над ними круг.

Два человека, парень и девушка, стояли друг против друга, молчали и смотрели друг другу в глаза. Эта сцена тысячу раз прокручивалась на внутреннем видеомагнитофоне Сашкиного воображения. Это было то самое мгновение. И в то же время совсем не то. Только снаружи оно казалось таким же, но внутри все было другим. Между мечтой и сбывшейся реальностью зияла пропасть.

 

Из кустов дикой вишни вылез грязный, пьяненький мужичок. Увидев ребят, он тихо выругался и потрусил в сторону новостроек, придерживая штаны. Его удивленное «О, еб тэ» заставило Сашкино внимание вернуться.

– Ты перестал пахнуть ванилью, – задумчиво сказала Сашка.

– Что?

– Ничего… Я не знаю. Мне нужно подумать.

– Долго?

Она пожала плечами.

– Может, поцелуемся? Чтобы легче думалось, – к Денису вернулся его насмешливый тон и самоуверенная манера. И Сашке от этого стало как-то легче.

– Перебьешься, – сказала она. – Ты домой?

– Ну да. К дому.

– Пошли?

– Пошли.

 

Первый раз они разговаривали на равных, без сюсюканий, без нарочитой нежности и стесняющего Сашу ощущения собственной ничтожности. Первый раз Сашка увидела его таким, как есть. Оказался он недалеким, не особо образованным, без «полета фантазии». Например, Денис не знал, что такое корпускулярно-волновой дуализм, его не будоражила бесконечность Вселенной и он не мог сказать, зачем живет. «Нормально устроиться и не напрягаться», – сказал он, разочаровывая этим Сашку.

 

 

Правда

 

– Сашенька, это ты? – послышался мамин голос из кухни. В квартире пахло докторскими сосисками, любимой Сашкиной едой.

– Да, мамуль! – Сашка скинула сандалии и посмотрела на себя в зеркало. Сегодня ей нравилось собственное отражение. Сашка давно заметила, что видит себя по-разному – то серой, почти неприметной, то какой-то сияющей изнутри, красивой до удивления: «Неужели это я?»

– Саша! – позвала опять мама, громыхнув крышкой кастрюли. – Мне надо с тобой поговорить. Можешь подойти?

– О чем? – спросила Сашка, цепляя на ходу корявую вареную сосиску с дымящейся тарелки и присаживаясь за стол напротив окна.

– Положи нормально. Там в кастрюльке вареная картошка.

– Я не голодная. Так, че-то сосиску захотелось.

– Ты куда-то собираешься сегодня вечером? – осторожно начала мама.

– Не знаю. Скорее всего. А что?

– Собираешься с кем-то гулять?

– Может быть. Пока не знаю. А что? – настойчивее спросила Саша. Она знала мамину манеру начинать издалека. Если мама так аккуратно задает вопросы, значит, дело серьезное, не какая-нибудь пустяковая просьба съездить на дачу полить огурцы.

– Я про Кису хотела поговорить, – и в голосе мамы прозвучала незнакомая стальная нотка.

– Ничего себе. Ну ладно, говори, раз хотела, – грубовато сказала Сашка, начиная злиться.

– Не знаю даже, как начать… Я решила сначала запретить тебе с ним встречаться, но потом подумала и… Мне кажется, запрет не поможет. Ты у меня своенравная.

– Это точно, – мрачно подтвердила Саша.

– Скажи, ты знаешь, что он женат?

– Женат? – Сашка выронила сосиску, которая упала на стол, покатилась и шмякнулась на пол. Никто ее не поднял.

– Этого не может быть, – сказала Саша.

– Тем не менее. Его жену зовут Ольга. У них ребенок, Ванечка. Ему годик.

– Откуда ты это знаешь?

– Ко мне приходила мама Ольги, Нечаева Ольга Климентьевна.

– Мама – Ольга и дочь – Ольга, – машинально отметила Сашка.

– Да, две Ольги. И обе очень обеспокоены тем, что ты встречаешься с их Андреем.

– Почему «с их»? Он что, сам себе не хозяин?

– Не ерничай. Ольгу Климентьевну я давно знаю. Она работала у нас на шахте заведующей службы питания. Потом они купили с мужем кафе в центре города – кажется, «Сказка». И я знаю ее дочь. Умница, красавица, коса до пояса. Года на полтора тебя старше.

Саша сидела мрачная. Больше всего ее почему-то расстроила эта коса до пояса. Так она еще могла бы как-то не думать об этой Ольге, но коса сама собой всплывала в воображении.

Мама тем временем продолжала:

– В последнем классе школы Андрей начал за ней ухаживать. Ольга Климентьевна говорит, все было очень красиво: цветы, подарки, благословение родителей, свадьба. Все как у людей. Но когда родился сын, его как будто подменили. А в последнее время он вообще перестал появляться.

– Странно. От меня-то он всегда уезжает до девяти часов вечера, – холодно прокомментировала Саша.

– И еще про вас по городу ползут слухи. Очень грязные, неприятные мне. Я-то знаю, что ты у меня девочка хорошая и не будешь намеренно уводить мужа из семьи.

– Никого я не уводила. Все, что ты мне рассказываешь, я первый раз слышу.

– В общем, сама думай, – мама вздохнула и с надеждой посмотрела на дочь. – На чужом горе своего счастья не выстроишь. В этом я не раз убеждалась.

– Да знаю я! – раздраженно отмахнулась Саша. В окно застучали крупные, редкие дождевые капли. Саша не заметила, когда небо успело затянуться низкими темно-синими, почти черными, тучами. За окном громыхнуло, и начался настоящий ливень. Сашке тоже хотелось зарыдать, но слез не было, только сильное, сковывающее напряжение во всем теле.

– Вокруг одна ложь, – тихо сказала Сашка.

Мама подошла, села рядом с ней, обняла и, как в детстве, гладила по голове.

– Доченька, я так люблю тебя. Не ломай себе жизнь, – просила она, как бы убаюкивая, тихонько покачиваясь вместе с Сашкой. – Кончится лето, ты уедешь в Москву, все это забудешь. Дай этим людям самим во всем разобраться. Не пачкай руки в крови.

– Мама! – Сашка оттолкнула мать. – В какой крови? О чем ты?

Губы на лице мамы задрожали, выгнулись.

– Ты не представляешь, какая это боль, – прошептала мама, – когда у мужа другая женщина, когда он не возвращается домой, когда врет. Даже ребенок, даже трое детей…

– Папа что, изменял тебе? – с изумлением глядя на мать, спросила Сашка.

– Сашенька, милая… – она всхлипнула. – Если бы ты знала, сколько… – подбородок ее затрясся, она не могла говорить.

– Но почему, мама? Почему ты не разведешься с ним?

Мама посмотрела на Сашу невероятно несчастными, измученными глазами и зарыдала.

– Мамочка! Мама! – Сашка обняла ее, прижала к себе, стала целовать мягкие, пахнущие духами волосы.

– Иногда боль в душе такая сильная, – прошептала мать, – что хочется заглушить ее другой. Физической. Понимаешь?

– Я все понимаю, мамочка. Поверь, я все-все понимаю.

– Я никогда не хотела вас бросать. Я только хотела заглушить боль. Не умирать. Ты мне веришь?

– Верю. Мама. Хватит. Пожалуйста! – и Сашка тоже расплакалась.

 

 

Корова

 

Два длинных и два коротких гудка донеслись со стороны двора. Саша встрепенулась, еще сильнее нахмурилась и строго сказала:

– Ну все, мама, хватит. Что мы с тобой как две клуши.

– Это он гудел? – спросила мама, вставая и начиная прибирать со стола, чтобы скрыть дрожь в руках. Сашка кивнула.

– Пойдешь?

– Да.

Мать зачем-то переставила на другой стол вазочку с вареньем, собрала несуществующие крошки, стряхнула их в раковину.

– Мам, ну ты чего, обиделась?

– На что мне обижаться-то? Это твоя жизнь.

– Не волнуйся. Я все сделаю правильно, – Сашка чмокнула мать в висок, накинула старую мамину ветровку, сунула ноги в туфли.

– Не ходи, – тоненьким жалким голосом попросила мама, опершись от слабости на угол стены.

– Мам! Хватит, а? – снова разозлилась на нее Сашка и хлопнула входной дверью.

«Я заставлю его вернуться в семью! Я заставлю», – шептала Сашка, перепрыгивая ступеньки, и только выскочив из подъезда под дождь, поняла, что забыла зонтик.

 

Киса ждал в машине. Рядом с ним сидел лопоухий Санек. Они вдвоем рассматривали какую-то магнитолу. Когда подпрыгивающая от дождя Сашка дернула дверь, Саня быстро спрятал ее за спинку сидения.

– Ворованная, что ль? – зло спросила Сашка, заглядывая в машину. Она решила больше не закрывать глаза на их темные делишки и клеймить Кису и его шестерок за каждый проступок.

– Малышка, ну как можно? В чем ты подозреваешь меня? – улыбаясь, сказал Киса и махнул Саньку убраться на заднее сиденье.

– Давай быстрее. Я уже вся промокла! – раздраженно сказала Сашка. Саня выбежал под дождь и суетливо дергал ручку задней двери.

– Открой ему, – сухо сказала Саша, садясь и захлопывая свою дверцу.

– Принцесса не в духе? – спросил Киса, протягивая руку через весь салон, чтобы дернуть за рукоятку задней двери. Он приблизил к Сашке свое лицо, потянулся к ней губами. Она отвернулась.

– Да открой ты ему дверь, он мокнет!

– Не сахарный.

Сашка обернулась на скрюченного под дождем Санька.

– Ну ты и изверг! Открой ему дверь! А то я сейчас сама открою.

– Сначала поцелуй!

– Да пошел ты! – Сашка распахнула свою дверцу и уже дернулась, чтобы выйти, но Киса удержал ее.

– Успокойся! Сиди, – он открыл заднюю дверь, и мокрый Санек запрыгнул в машину.

– Ну что, поехали? – спросил Андрей, заводя и сильно выкручивая слегка хрустящий в его руках руль.

– Погоди! Я с тобой поговорить хотела.

– Говори.

– Наедине.

– Тогда позже. У нас сейчас есть дельце.

– А нельзя отложить?

– Не-а. Нас ждут.

Они уже выехали на главную дорогу, которая огибала кольцом город.

– Ну а че ты тогда меня взял? – не унималась Сашка. Все происходило не так, как она планировала. – Заехал бы потом. Или вообще завтра, когда у тебя не будет никаких дел. Или у тебя всегда дела? Режим, как я понимаю. И все такое…

– Хватит пилить, а! Ты мне пока не жена, – неожиданно грубо оборвал ее Киса.

Сашка замолкла и вжалась в сидение. В носу и в глотке защипало, но она решила побороть слезы. Киса молчал и сосредоточенно вел. Когда они подъехали к потемневшему от времени деревянному дому с высоким, таким же темным, забором, Киса попросил ее:

– Пересядь назад.

Сашке хотелось уйти, но шел дождь, и ей не хватило на это храбрости. Она послушно села назад к Саньку.

Киса, сопровождаемый собачьим брехом, скрылся в калитке.

– Не обижайся на него, – примирительно сказал Саня. – У нас сейчас операция ответственная.

– Ммм,- равнодушно промычала Сашка, не поворачивая лица. Она смотрела на дождевых червей, которые вылезли от дождя на асфальт и лежали, сильно вытянувшись. – Вы что, хирурги?

– В каком смысле?

– Ты говоришь, операция, – Сашка повернулась к нему.

– Ну, я так – он замялся, покраснел. Было видно, что к Сашке он относится почти так же подобострастно, как к Кисе.

Снова поднялся собачий лай, калитка отрылась. Из нее вышли Ящер, Киса и незнакомый Саше накаченный тип с низким и большим, как у быка, лбом. Они сели в машину.

– Добрый вечер, миледи, – Ящер улыбнулся Сашке гнилыми зубами и, отвернувшись к Кисе, процедил: – Ты нахрена ее взял?

– А че такого-то? – спросил Киса. Ящер ничего не ответил, только покачал головой.

 

Они ехали долго. Проезжали Островки, Холтобино, Гремячее. Сашка молчала. Она уныло смотрела в окно на пустынные поля, далекие лесопосадки, одинокие серые столбы и тяжелое хмурое небо. Ей мерещилось, что все это необозримое пустое и пасмурное пространство наполнено глубокой, запредельной болью. Оно тихо выло о каком-то своем горе, и Сашкино сердце сжималось от необъяснимой, растворенной в воздухе тоски. Дождь кончился, но небо было затянуто набрякшими от воды тучами, готовыми опять пролиться.

Они заехали в затерянную в полях деревеньку, долго блуждали в трех улицах, разыскивая дом какого-то Миронова. Местные жители, старухи или пьяные мужики показывали в разные стороны. Киса бил по рулю и матерился. Наконец нужный дом нашелся. Все вывалили из машины, оставив Сашку. Киса долго долбил в забор, пока не вышел тщедушный дед в телогрейке и кальсонах с оттянутыми коленками. Ящер что-то ему говорил, а иногда вперед выступал Киса и замахивался на деда. Тот испуганно вжимал голову в плечи и отступал к калитке. Несколько раз пацаны хотели зайти во двор, но дед удерживал их, загораживая собой вход. Он почти плакал и беспомощно выставлял руки, но тут же отдергивал их, будто боясь до кого-нибудь дотронуться. Деда толкнули, он упал в лопухи, разросшиеся возле забора, в калитку вбежали Саня и качок, которого в дороге Ящер несколько раз назвал Сика.

Сашка смотрела, оцепенев. Вообще-то она не должна была этого видеть, Киса поставил машину задом и велел не оборачиваться. Он и раньше так делал, и Сашка никогда не оборачивалась. Но сегодня она почему-то обернулась. И не зная, как относиться к происходящему, неподвижно сидела, выглядывая из-за подголовника и прикрыв рот рукой.

Саня и Сика вывели из калитки корову. Дед бросился ей на шею, корова жалобно, но коротко, будто понимая опасность, замычала. Киса что-то крикнул деду, но тот продолжал виснуть на своей корове. Сика оторвал цепляющегося деда и опять толкнул его в лопухи, после чего стал что-то горячо доказывать Кисе, который явно не соглашался. Вдруг в руке у Сики появился пистолет. Он выстрелил корове в голову, прямо между рогами. Ноги ее подкосились, она быстро и беззвучно повалилась на землю, и тут же, как пожарная сирена, завыл дед. Он подполз и упал на тушу животного, обнял ее и плакал, сотрясаясь всем телом. Ящер что-то угрожающе сказал деду, пнул его, и все четверо пошли к машине.

Пахнуло сыростью, навозом и каким-то кисловато-парным запахом. Хлопнули дверцами.

– Холодильник дома будешь так закрывать, придурок, – заорал Киса на Сику. –  Какого хрена ты это сделал?

– Надо сейчас брать, – страстно, как бы продолжая разговор, доказывал Сика. – Он ее скинет и деньги спрячет. Потом вообще ничего не возьмем.

– Ты будешь ее резать? – растягивая слова, спросил Ящер.

– Деда заставить. Пусть на части ее разделит. В багажник положим.

– Я свою машину гадить не дам, – сказал Киса.

– Ты когда-нибудь видел, как корову разделывают, придурок? – прошипел Ящер, косясь на Сашку. Она смотрела в окно и делала отрешенный вид.

– Ну так что, пацаны? Раз приехали, надо решать, – горячился Сика.

– Я сказал, на своей машине не повезу.

– Так, заткнулись все! – скомандовал Ящер. – Заберем завтра. Скинуть мясо до завтра он не успеет. Да и зассыт после всего. Ладно, поехали.

 

 

Обещание

 

– За что вы корову убили? – спросила Сашка, упираясь ладонями в плечи Андрея и удерживая его на расстоянии. – И вообще, я не понимаю, чем ты занимаешься?

– Малявочка моя, не думай об этом, – он сидел у ее ног на корточках, держа ее за колени.

– Мне жалко этого старика. И корову. Это же ужас какой-то! – Сашка обхватила голову и смотрела на Андрея расширенными глазами.

– Его сын должен нам денег, – оправдывался Киса, – он скрывается. У нас не было выхода. Ладно, не забивай себе голову. Лучше иди сюда, – он притянул ее к себе.

– Да перестань! – она отпихнула его и встала со стула.

Они были в узкой и темной комнате того самого дома в старом городе, откуда Киса забирал несколько часов назад Ящера и Сику.

– Что мы здесь делаем? – спросила Сашка. Она подошла к окну и выглянула во двор. Тусклым фонарем с дороги освещался запущенный, заросший высокой травой огород и кривая, разлапистая яблоня посередине. Собака, вылезая из будки, загремела цепью.

– Как, что? – спросил Киса. – Это самое.

– В смысле? – Саша обернулась и увидела в сумраке его лицо с выражением «ну ты же обещала». – Аааа! Ты про это. Ну не здесь же!

– Почему? У нас отдельная комната. Вот, пожалуйста, диван-кровать, – он показал на темно-зеленую кушетку. – Думаю, у Сереги и простыни найдутся.

– Здесь я не могу.

– Почему?

– Там все эти, – она показала на кухню, откуда доносилось редкое звяканье и приглушенные голоса. – Они будут думать. Прикалываться. Не!

– Киса, ты идешь? – раздалось с кухни.

– Ща, пять минут, – он занервничал, встал, сделал несколько шагов по комнате, снова подошел и обнял ее. – Малявочка, ты же любишь меня? Я тоже тебя люблю. И когда-нибудь это все равно случится.

– И что? – холодно спросила Сашка.

– Что-что… Все у нас будет хорошо! – Киса хотел поднять ее, но Сашка вырвалась.

– Который час? – спросила она. – Тебе не пора домой? У тебя же режим.

– Иногда можно сделать исключенье.

Он вздохнул, с беспокойством посмотрел на дверь и сказал со странной, нетерпеливой интонацией:

– Пошли на кухню к пацанам. Я тебе кое-что покажу.

 

Все сидели на стульях, откинувшись и вытянув ноги. Увидев Сашку, они прервали разговор.

– Ну че, где моя порция? – сказал Киса, присаживаясь на свободный табурет.

– Прям при ней? – брезгливо поморщился Ящер.

– Она тоже попробует. Да, Саш?

Сашка, ничего не понимая, переводила взгляд с Кисы на Санька, на незнакомого ей Сику. На Ящера почему-то не хотелось смотреть. Все скалились и как болванчики покачивали головами. Ящер перемотал мощную руку Кисы жгутом, достал шприц с какой-то темно-коричневой жидкостью, постучал по нему мизинцем с длинным, заточенным ногтем и выпустил одну каплю, которая побежала по игле.

– Что это? – спросила Сашка.

– Чистый кайф, – сказал Киса.

– Ты колешься?

– А ты думаешь, как я такие мускулы накачал? – Киса начал сжимать и разжимать кулак.

Ящер воткнул иглу в выступившую толстую вену, впустил в шприц расплывшуюся гвоздикой кровь и нажал на поршень. Киса откинулся и медленно развязал жгут.

– Хорошо! – сказал Киса.

– Ну что? – Ящер цыкнул языком об зубы. – Сколько ей делать. Пол куба?

– Я не буду, – испугано сказала Саша.

– Один раз – ничего страшного, – Киса взял ее за руку, усадил к себе на колено, погладил по голове. Сашка всматривалась в него. Казалось, ничего в нем не изменилось. Он только как-то размяк и стал говорить глуше.

– Что это? – спросила она.

– Травяной настой, – насмешливо сказал Ящер.

– Маковая соломка, – добросовестно ответил лопоухий Санек.

– Экологичный продукт, – прокомментировал Сика.

– Так, слились отсюда, – Ящер показал пальцем на выход.

Киса шептал Сашке в ухо:

– Доверься мне. Тебе понравится. Не бойся.

– Зачем?

– Чтобы быть со мной еще ближе. А? Малявочка!

– Оставь ее, – сказал Ящер. – Она ссыт.

Он достал из выдвижного ящика стола пилку для ногтей и стал полировать длинный ноготь на мизинце.

– Киса, если она заложит нас, знаешь, что я с тобой сделаю? – спросил он, будто Сашки здесь не было.

– Отвали, – Киса отмахнулся.

– Я не заложу, – чуть охрипшим голосом пообещала Саша.

– Такие, как она, всегда бегут к мамочке – Ящер пилил ноготь с противным, пробирающим до дрожи треском. – Сразу видно, правильная. Небось еще и отличница в школе. Да? Я угадал?

– Я уже закончила школу.

– Ммммм. Ну-ну. Большая. Может и с мальчиками того? Сексом занимаешься?

– Тебе-то какое дело?

– Да вот пытаюсь понять, нахрена тебе Киса сдался. Он же…

– Так, долбоящер! Вали отсюда. Я с ней сам поговорю.

– Вот сука! А я его еще угощаю, – сказал Ящер, пряча пилку в ящик и вставая из-за стола.

Обтершись рукавом о стену, он выполз в коридор и скрылся в комнате, откуда сразу же послышался громкий глумливый смех.

– Малявочка! – Киса сгреб в ладони Сашкино лицо и приблизил его к своему. – Ну пожалуйста! Я так хочу, чтобы мы пережили это вместе. Будет классно, поверь.

Сашка молчала и смотрела на него с сомнением.

– Если ты согласишься, я сделаю для тебя что угодно.

– Что угодно?

– Да.

– Обещаешь?

– Клянусь.

– Я согласна, – Сашка нервно сглотнула. – Только можно… ну… ты уколешь, а не Ящер.

– У него лучше получится, никаких следов. Гений! Эй, Серега! – крикнул Киса в коридор. – Не бойся. Все будет хорошо, – успокаивал он Сашку, поглаживая ее по спине.

Ящер вернулся, двусмысленно улыбаясь.

– Неужели?

– Да, – с гордостью сказал Киса.

– Миледи, я восхищен вашей смелостью. Киса, посади ее на табуретку. На твоей коленке будет мотылять. Ты же не хочешь, чтобы у нашей девочки была на ее нежной ручке гематомка?

Саша, безвольная, напуганная, позволила приподнять себя с колен, пересадить на табуретку, задрать рукав кофты и затянуть жгут.

– Кулачком вот так поделай, – Ящер сжал и разжал кулак.

Когда игла воткнулась, Сашке не было больно. От волнения она как будто задеревенела. Вот в мутно-коричневой жидкости показалась ее кровь, и в следующее мгновение перед глазами у нее взорвалась радуга. После этого все пропало.

 

– Передознули девочку, – услышала Сашка гнусавый голос Ящера, который доносился издалека, будто она была в подвале, а говорили на улице. Она услышала слабые, далекие хлопки, которые ей чем-то мешали. Они заставляли ее проснуться, вынырнуть из чего-то мутного и бессознательного. Сашка открыла глаза. Ящер еще раз со всего маха дал ей пощечину. Она замычала.

– Дай сюда таз, – скомандовал кому-то Ящер. – Ее рвать будет.

Кто-то наклонил ее над тазом. Сашку вырвало несколько раз, после чего она опять отключилась.

 

Сашка открыла глаза в машине. Они куда-то ехали. Она лежала на заднем сидении.

– Где мы? – спросила она и села.

– Очухалась? – Киса обернулся и с беспокойством посмотрел на нее. – Ты нас напугала!

– Ага! Мы это… Конкретно струхнули, – сказал Санек.

– Куда мы едем? – спросила Сашка.

– Ну, раз ты пришла в себя, везем тебя домой.

– А который час?

– Полтретьего.

– Ого! – Сашка представила, что будет дома, но эта мысль почему-то не вызвала беспокойства. Все ей было безразлично.

Они подъехали к универсаму.

– Останови здесь, – сказала Сашка. Ей пришло в голову, что если мать не спит и смотрит в окно, то будет лучше выйти из машины Кисы за домом. Эта мысль показалась такой расчетливой и верной, что она еще раз повторила:

– Останови здесь!

Киса затормозил. Сашка медленно выбралась из машины. Тело плохо слушалось ее.

– Ты дойдешь?

– Дойду.

– Точно?

– Да дойду. Дойду, езжай уже.

 

Сашка пошла, не оглядываясь, мимо универсама, мимо открытого колодца, обходя большую вечную лужу на въезде во двор. Она видела все как в скучном черно-белом сне. Где-то далеко кто-то орал и ругался матом, залаяли собаки, потом все затихло. Пространство сгустилось в какой-то жуткий, застывший лед и придавливало Сашку, как муху. Она медленно, но упорно ползла вдоль дома к своему подъезду. От лавки встала чья-то тень и направилась к Сашке.

– Саша, это ты? – услышала она голос Дениса. – Где ты была? Я тебя с девяти жду.

– Когда же это кончится… – равнодушно произнесла Сашка. Она прошла мимо него, поднялась по ступенькам в подъезд.

– Ладно, – со злостью сказал Денис.

– Что «ладно»? – Сашка остановилась и устало повисла на перилах.

– Я все понял!

– Ничего ты не понял, – сказала она с тоской в голосе. – Давай завтра. Мне очень надо домой.

 

 

Невыполненное обещание

 

 

– Тебя к телефону, – мама смотрела на дочь в приоткрытую дверь.

– Кто? – Саша лежала на кровати лицом к стене.

– Не знаю. Киса, наверное, твой, – мама вошла в комнату и села на кровать. – У тебя что-то случилось? Почему ты все время лежишь? Сходила бы погуляла. Съездила бы на огород.

– Я плохо себя чувствую.

– Что с тобой?

– Болит живот.

Саша тяжело вздохнула.

– К телефону-то подойдешь? Или что сказать?

– Подойду, – Саша откинула с лица одеяло и посмотрела на маму, хмурясь от яркого солнца.

Мама погладила Сашины растрепанные волосы, слабо улыбнулась.

– Ты у меня такая красивая. Не надо грустить.

– Хорошо, мам, не буду.

Сашка накинула на себя халат и выскользнула в прихожую, где стоял на тумбочке телефон.

– Алло.

– Привет, малявка. Ну как ты? – это действительно был Киса.

– Откуда у тебя мой номер?

– Ты же не выходишь. Я каждый вечер сигналю. Бабки у подъезда обещали милицию вызвать в следующий раз. Пришлось твой телефон разыскивать.

– Ясно. Чего хотел?

– Увидеться.

Сашка изо всех сил сжала белую пластиковую трубку. Ей хотелось ударить ею об тумбочку, разбить зеркало, сам телефон. Но она сдерживалась.

– Ты обиделась на меня?

Сашке тяжело стало дышать.

– Кто ж знал, что тебе так мало надо. Там и было-то всего полкуба. Это все Ящер. Он не рассчитал. Хочешь, я его накажу.

– Я знаю, что ты женат, – сказала Саша.

Секунд на пять в трубке застыло молчанье.

– Так вот в чем дело, – сказал Андрей. – Давно хотел тебе объяснить.

– Что объяснить?

– Все, – на пару секунд в трубке была тишина. – Да, я женат. Но я уже не живу с ней.

– А ребенок?

– Что ребенок? Я же не отказываюсь.

– Понятно.

– Давай увидимся.

– Ты помнишь про свое обещание.

– Какое?

– Что выполнишь любое мое желание. Помнишь?

– Ну да… Что-то припоминаю. Я думал, ты про это… Ну, про простыни там, про кровать.

– Я про другое. Мое желание такое: чтобы ты вернулся в семью.

– В смысле?

– Чтобы жил со своей женой и ребенком, – громко сказала Саша в трубку. Мама с полотенцем в руках вышла из кухни и тревожно смотрела на нее.

– Это не телефонный разговор, – сказал Киса. – Давай сегодня встретимся в семь и все обсудим.

Мама, просительно сдвинув брови, делала Саше отрицательные знаки.

– Ладно, – сказала Сашка и положила трубку.

– Доченька, это не поможет, – мама потянулась рукой, чтобы убрать с ее лица челку, но Сашка увернулась. – Если не ты, появится другая. Ты все равно ничего не изменишь.

– Посмотрим, – и Сашка скрылась в комнате. Мама осталась стоять в узком коридоре, из окна на кухне за ее спиной лился свет, и она казалась всего лишь унылой тенью какой-то несчастной женщины.

 

Киса приехал один. Он был одет в белую, хорошо выглаженную рубашку и черные брюки.

– Жена гладила? – спросила Сашка, садясь в машину и кивая головой на рубашку. Киса промолчал, но сжал челюсти, на лице хищно выделились желваки.

Он поехали.

– Куда мы? – спросила Сашка.

– Сейчас увидишь.

 

Они доехали по окружной городской дороге до улочки лепившихся друг к другу напротив железнодорожного вокзала бараков, завернули в какой-то двор, в раскрытые как будто специально для них ворота и почти въехали в раскидистый пышный куст давно отцветшей, с сухими коричневыми кисточками, сирени.

– Эй, поосторожней!

– Выходи! – приказал Андрей. Саша испуганно смотрела, как он обошел машину. С силой распахнув дверь, он почти выволок ее за локоть.

– Мне больно! – вскрикнула Саша.

– Ничего, скоро будет приятно, – он завел ее в низкую мазанку. В темной заставленной чем-то прихожей Сашка споткнулась о наваленные кучей калоши.

– О господи!

– В комнату проходи. Можешь не разуваться, – сказал Киса, навешивая на засов большой замок с ржавыми краями. Он повернул в скважине ключ, вынул его и спрятал у себя в кармане.

– Зачем ты закрыл дверь? – спросила Сашка.

– Сейчас узнаешь, – он подтолкнул ее к комнате с голубыми в горошек занавесками на окне.

Стены и углы в комнате были кривыми. У окна стоял круглый стол, накрытый кружевной скатертью, на нем – два мутных, с потемневшей золотистой полоской по краю, винных бокала. В темном дальнем углу располагалась односпальная кровать с горой толстых подушек, которые тоже были накрыты чем-то кружевным. Пахло сыростью, квасом и мышами.

– Пожалуйста – твой дворец для потери невинности, – саркастично сказал Киса, обводя комнату рукой.

– О чем ты?

– Или это не дворец? – Киса схватил ее и притянул к себе. – Ну, так и принцесса уже не невинна.

– Я не понимаю тебя, – Сашка расцепила за спиной его руки и высвободилась. Он позволил ей отбежать, сел за стол, достал из-под него шампанское и начал откручивать проволоку на бутылке.

– Давай выпьем. У нас с тобой праздник.

– Какой?

– Мы наконец-то знаем всю правду друг о друге, – пробка выстрелила в потолок, и шампанское выплеснулось на скатерть. Киса разлил его по бокалам.

– Мне кажется, я еще не все знаю про тебя, – сказала Сашка.

– Ты знаешь, что я женат, – не обращая внимание, продолжал Киса. – А мне стало известно, что ты за моей спиной встречалась с этим, как его, – он пощелкал пальцами. – Жигулиным. И, оказывается, он сорвал тот цветок, который ты мне обещала.

– «Сорвал цветок»! «Мне обещала»! Не пойму, откуда у стероидного качка, бандита, нарика и вруна, такая страсть к романтическим эффектам?

– Обижаешь, малыш! – он протянул ей шампанское. Она подошла к столу, взяла бокал, но не села. – Я всегда хотел, чтобы у нас с тобой все было правильно. Красиво. Как в кино.

– Говорят, с Олей ты тоже хотел все правильно и красиво. И вроде бы даже так и было. В чем дело-то?

– Я не любил ее, – мрачно сказал Андрей и отхлебнул половину бокала.

– Зачем женился?

– Не знаю. Она нравилась мне, но не так как ты. В тебя я по-настоящему влюбился. А ты! Ты меня предала.

– Не надо громких слов!

– Расскажи мне, что было у тебя с Денисом.

– А что рассказывать-то? Я – свободна, не замужем, детей у меня нет.

– Это значит, что можно мозги мне пудрить? – Киса стукнул кулаком по столу. Сашка вздрогнула и отступила на шаг.

– Рассказывай, как все было.

– Да не было ничего. С чего ты взял-то?

– Он сам рассказал. Говорит, трахал тебя после качалки.

– Это неправда.

– А какая она, правда? – он с ожиданием смотрел на нее, так страшно сжимая от злости губы, что Сашка решила оправдываться.

– Он давно мне нравился, еще до тебя, а недавно предложил встречаться. Уже после того, как увидел меня с тобой. Он из-за тебя. Ты ему как покровитель, что ли, нужен. Не знаю. А я была в него влюблена. Почти год. Понимаешь? Целый год мучиться – должна же я была хоть посмотреть, из-за кого страдала! Посидела с ним пару раз возле подъезда, а один раз в гости зашла. Но ничего не было. Мы поцеловались, а потом он начал спрашивать про тебя, я все поняла и ушла.

– Это правда?

– Клянусь тебе.

– Значит, ты еще девочка.

– Да.

– Это легко проверить, – Киса налил себе еще шампанского.

– Пожалуйста, мне не нравится твой тон. И вообще, ты меня пугаешь, – сказала Сашка.

– Ладно, иди сюда, – он похлопал себя по колену. – Прости, что был с тобой груб.

Сашка села, обняла его правой рукой за толстую, каменную шею и вгляделась ему в лицо. Первый раз она по-настоящему почувствовала его – всего, как есть, а не придуманный ходульный образ, который он создал сам себе.

– Ты очень милый, – сказала Сашка, целуя его в щеку. – И ты стал близок мне. Но спать я с тобой не буду.

– Ты обещала.

– Ты тоже кое-что мне обещал.

– Вернуться к жене?

– Ты же и не уходил от нее, верно?

– Да, верно. Но я уйду. Как только у нас все будет хорошо, я уйду. Сниму нам квартиру. Хочешь, переедем в Тулу?

– Нет, не хочу. Я прошу тебя стать хорошим мужем и отцом своему ребенку.

– Ты странная. Я не понимаю тебя.

– По-моему, все понятно.

– Тогда объясни мне.

– Мы просто не подходим друг другу. Моя жизнь не в Туле, и не в Веневе. Я уеду в Москву. Я хочу учиться.

– Поедем вместе. В Москву, в Америку – куда угодно!

– И ты будешь там рэкетом заниматься?

– Нет, я буду сниматься в кино.

– Наивный.

– Ты в меня не веришь?

– Верю. Конечно, верю в тебя. Но…

Он закрыл ей рот поцелуем, подхватил на руки и понес на кровать. Они плюхнулись и глубоко провалились в тоскливо скрипнувшие пружины. Киса начал страстно целовать ее в лицо, в шею, в вырез футболки. Он как-то обезумел, и Сашка тоже на миг поддалась, расслабилась и перестала сопротивляться. Он задрал футболку и резко порвал лифчик.

– О! Они прекрасны! – прошептал он, глядя на белые, освобожденные от одежды груди. Он мял их, целовал, и от этого Сашка как-то отрезвела.

– Стой! – громко сказал она. – Прекрати. Этого не будет.

– Ты глупенькая, – шептал он. – Я же сейчас изнасилую тебя.

– Не изнасилуешь, – она оттолкнула от себя его голову и попыталась выбраться из глубокой ямы в кровати. Он держал ее. На них навалилась сверху гора подушек. Началась возня. Они боролись друг с другом и с подушками. Вдруг раздался треск разрываемой ткани, и оба замерли. Сашка решительно дернулась и вырвалась. Она встала, одернула футболку и осмотрела себя. Вся одежда, кроме лифчика, была целая. Киса, с растрепанными волосами и красным лицом, опираясь на железный край кровати, тоже поднялся. Будто что-то отыскивая в измятой постели, он повернулся, и Сашка увидела треснувшую по всей спине рубаху.

– У тебя, кажется, крылья растут, – засмеялась она.

– С тобой вырастут. И рога, и крылья одновременно, – он улыбнулся. – Ну-ка иди ко мне и выполни свое обещание.

Сашка отбежала к столу и чуть-чуть отодвинула его от окна. Она уже знала, что от насильников в закрытом доме лучше всего бегать вокруг стола. Он кинулся за ней:

– Иди сюда, сказал!

– И что? Тогда ты выполнишь свое обещание и вернешься к жене? – смеялась она, обегая стол.

– Да! Да! Да!

– И от меня навсегда отстанешь?

– Как захочешь.

– Я хочу, чтобы ты от меня отстал.

Он остановился.

– Ты говоришь правду?

– Я не люблю тебя.

– Ты любишь Дениса?

– Я никого не люблю. Любви нет. Я в нее не верю. Есть только вот это – бегание вокруг стола.

Он отвернулся от нее, сел на стул. Сашка подождала чуть-чуть, глядя на его поникшие плечи, на угрюмую спину и разорванную сверху вниз, спасшую ее рубашку. Он не двигался.

– Будешь шампанское? – осторожно спросила она.

И вдруг она заметила, что его огромные, обтянутые рукавами плечи вздрагивают вместе с тканью на месте разрыва.

– Ты плачешь?

Он повернул к ней лицо, жалко улыбнулся и сказал:

– Давай. Шампанское давай.

Она протянула ему свой бокал, почти полный. Он выпил все и решительно встал.

– Пошли. Отвезу тебя домой, и больше ты меня не увидишь.

И Сашкино сердце почему-то больно сжалось, будто произошло что-то непоправимое, будто от него отрезали небольшой, но ощутимый кусок.

 

 

Максим

 

В каком-то странном состоянии прожила Сашка две недели. Как-будто что-то, приросшее к Андрею, а теперь оторванное, болело внутри и кровоточило. Несколько раз она почти решалась на то, чтобы пойти в качалку, чтобы слезно каяться в своей дурости на глазах у любопытных, глумливых пацанов со штангами. Но она не решалась. Никто ей не звонил, никуда не звал, даже Доронина, к которой Сашка пару раз заходила, надеясь облегчить разговором душу, тусовалась где-то со своей новомосковской подругой. Даже дворовые пропадали где-то вечерами, и Сашка, с тоской выглядывая в окно, видела только пустой стол под фонарем или каких-то неизвестных мужиков, которые стучали по нему костяшками домино и кричали «Рыба!». Все бросили ее. Хотя, скорее, это она бросила – и пока гуляла сама по себе, про нее все забыли. После наполненных волнениями и событиями дней эти две недели казались такими пустыми и скучными, что от тоски Сашка впала в депрессию. Она во всем винила себя, казалась себе ужасно глупой, никчемной и некрасивой, настолько отвратительной, что даже друзья отвернулись от нее. Да и была ли она достойна дружбы? Любви? И поэтому то, как поступил с ней Денис – заслуженно и справедливо. Она думала, что должна покончить с собой, и фантазировала о смерти; это доставляло ей какое-то горькое, злорадное наслаждение.

Однажды она позвонила Максиму. Он ответил привычным:

– Я вас алло!

– Привет. Это Саша.

– О! Привет, красотка. Какими судьбами?

– Очень надо поговорить с кем-нибудь.

– Значит, я для тебя кто-нибудь? – притворно обиженно казал он.

– Ой, ладно тебе. Как будто ты сидел и ждал, что я позвоню. Это, кстати, нормально, что я звоню? Не мешаю?

– Сладенькая, как ты можешь помешать?

– У тебя же девушка. Как у вас, кстати, с ней?

– Так же.

– Ясно. По-прежнему изменяешь.

– Не изменяю, а оттачиваю мастерство. А у тебя как с твоей девственностью?

– Не спрашивай. Сплошные проблемы.

– Я же тебе говорил!

– Похоже, ты был прав.

-Ну, если что, ты знаешь, к кому обратиться. Обещаю, будет приятно и никаких последствий.

– Какой же ты циник…

– Я реалист.

– Я тут недавно листала книжицу эротическую, там написано, что японки отводят своих дочерей к опытному дефлоратору. За деньги. Или, наоборот, продают их девственность, – сказала Сашка равнодушно, хотя разговор начинал волновать ее. – Может, мне тоже кому-нибудь продаться? Или заплатить?

– Зачем платить? Я все сделаю бесплатно.

Возникла паузу, во время которой Сашка вдруг задумалась: а что, если…

– Ладно, хватит об этом, – отрезала она.

– Почему? Мне нравится. Я возбуждаюсь.

– Прекрати!

– Как скажешь.

Они потрепались еще о чем-то незначительном и скучном, Сашка быстренько закруглила разговор и попрощалась. Ей хотелось поразмышлять всерьез о предложении Макса. Она открыла свой дневник, разделила страницу в бледную клеточку на два столбца, подписав их «ЗА» и «ПРОТИВ». Задумчиво покусывая кончик ручки, она переводила взгляд с пыльного стаканчика с фломастерами на стопку книг (сверху лежал огромный том «Сказки народов мира», который Сашка любила читать перед сном). Но она не замечала предметов, а напряженно взвешивала на весах своего по-женски развитого рационального сознания все «за» и «против».

«За»: я, наконец, избавлюсь от этой проблемы.

«Против»: разве это такая уж проблема?

– Это уже давно стало проблемой. Если бы не эта дурацкая девственность, может, не получилось бы все так глупо с Денисом.

– А как получилось бы?

– Да просто получилось бы! Между нами возникло бы что-то новое, настоящее.

– Но знать этого точно ты не можешь.

– И это, кстати, еще один довод «за». Узнаю, что такое секс, буду понимать, что он меняет в отношениях мужчины и женщины. Вдруг именно так запускается настоящая любовь?

– Глупо.

– Да, глупо. Но надо же что-то делать…

– Какие доводы «против»? С Максом я ничем не рискую, никаких обязательств, встретились, сделали это и разбежались.

– Предположим, тебе понравится, и ты влюбишься в него.

– Исключено. Он глуп и самонадеян.

– Ну хорошо. А если наоборот – не понравится?

– Тем лучше. Главное, проблема будет решена. Единственное, что меня смущает, что он спит с Ващенко. Это как-то брезгливо.

– Все они постоянно с кем-то спят. И ты сама через некоторое время будешь с кем-то спать после того, как до этого уже спала с кем-то другим. Да и вообще, все это взаимное проникновение тела в тело – довольно физиологичная и нечистоплотная фигня. Но мы так устроены…

– Обязательно надо купить презерватив.

– Значит, решено?

– Видимо, да!

Она взяла трубку телефона и торопливо, чтобы не передумать, набрала Макса.

– Алло.

– У тебя есть презерватив?

– Ого! Это значит…

– Есть или нет, спрашиваю? Да или нет?

– Конечно, есть.

– Тогда я приду.

– Прямо сейчас?

– Ну да. Чего откладывать-то? Ты же один?

– В общем-то да…

– Ты как будто не уверен.

– Я растерялся. Такой напор…

– Так мне приходить?

– Да, да. Конечно.

– Давай адрес.

– Дом «Санта Барбара». Знаешь? Первый подъезд, квартира сорок два.

– Буду через час, – и она грохнула трубкой по телефону.

 

Готовилась она не тщательно. Эта часть была ей уже знакома: быстро помылась, оделась так же, как тогда на встречу с Денисом, собрала волосы в тугой хвост (она шла не на романтическое свидание, а на деловую встречу), выгребла из жестяной банки заработанные у дяди Георгиса деньги, которые так и не потратила, и вышла из дома.

Был полдень. Солнце жарило как-то по-особенному зло. Сашка, почти не отдавая себе отчета, в каком-то угаре отчаянного решения, которое нужно довести до конца, влетела в универсам «Магнит» и купила у толстой, сонной продавщицы бутылку шампанского и дешевую коробку конфет.

Идя по тротуару к Санта-Барбаре, дому, который прозвали так за нарисованные на нем разноцветные, вылинявшие арки, Сашка старалась не думать. Ей было жарко, по лицу стекали капли пота, и она утирала их тыльной стороной ладони, жалея о том, что не взяла носовой платок. Какое-то нудное и настойчивое волнение заставляло сильно стучать сердце, и, чтобы успеть за его разогнавшимся ритмом, Сашка ускоряла шаг, перекладывая из руки в руку казавшийся тяжелым пакет.

Взбежав на четвертый этаж, Сашка несколько минут стояла у двери. Она понюхала, чуть оттянув, свою шифоновую блузку под мышками, отряхнула зачем-то сарафан, несколько раз глубоко вдохнула, выдохнула и села на грязную ступеньку, рядом с плевком, пристроив на коленях пакет с бутылкой и конфетами.

– Итак, я здесь, – сказала она вслух и испугалась своего гулкого в пустом подъезде голоса. «Еще можно уйти», – подумала она про себя. И тут дверь Макса открылась.

– Оп-паа! А ты чего здесь сидишь?

– Не могу решиться нажать на звонок.

– А он у меня не работает. Заходи. Я в магаз за шампусиком.

– У меня есть, – Сашка тряхнула пакетом.

– Ну ты даешь! У меня такое ощущение, что меня соблазняют.

– Так и есть, – Сашка вошла в богато обставленную тяжелой, нависающей темной мебелью квартиру.

– Туда иди, – он показал в сторону гостиной, – я сейчас.

Комната по расположению стенки, мягкой мебели, аудио-видео системы очень напоминала гостиную в квартире Дениса. Только книг не было. И диван оказался не кожаный.

Сашка выставила из пакета бутылку и коробку на журнальный стол со стеклянной вставкой в столешницу и по-хозяйски обошла комнату, но взгляд ни за что не зацепился. Сашке как будто не хотелось ничего здесь запоминать. Потом она заглянула в открытую дверь спальни и улыбнулась. Это была спальня десятилетнего мальчишки: деревянная полутороспальная кровать обклеена вкладышами от жвачек «Турбо», полки над письменным столом заставлены моделями танков и гоночных машинок. На аккуратно застеленном покрывале сидел плюшевый кот. Все было чисто убрано и расставлено по местам.

– Нормально? – спросил Макс, подойдя сзади и обнимая Сашку за плечи. Она невольно дернулась.

– Да, хорошо. Ты один здесь живешь?

– Родители недавно купили мне эту квартиру.

– А кто убирается?

– Сам.

– Да ты чистюля!

– Не выношу грязи.

Они вернулись в гостиную. Сашка села на край дивана. Макс, ничего у нее не спрашивая, включил телевизор, открыл шампанское, разлил его по бокалам.

– Мне, наверное, лучше как следует напиться, – предположила Сашка.

– Держи, – он протянул ей бокал, они чокнулись, она сделала большой, поспешный глоток и закашлялась.

– Ну-ну, не спеши так.

– Вкусно, – сказала Сашка, аристократично держа бокал за тонкую ножку и рассматривая его на свет. Пузырьки весело бежали вверх тонкими струйками. Сашка отпила половину бокала и слегка захмелела. Макс, как-то похабно осклабившись, рассматривал ее. Его лицо показалось Сашке растерянно-туповатым.

– Где ты будешь лишать меня девственности? Здесь на диване или в детской?

– Почему в детской? – обижено спросил он.

– Ты бы еще погремушку повесил на кровать, – Сашка отпила еще и потянулась поставить бокал на стол, но тонкая ножка вывернулась из пальцев, и остаток шампанского выплеснулся на стекло стола.

– Эй, эй, эй! Давай только не буянить. Напилась – веди себя прилично! – Макс убежал, вернулся с тряпкой и начал тщательно вытирать стол.

– Простите, – презрительно сказала Сашка.

 

Пока он ходил на кухню и долго что-то делал там, включив воду, Сашка разделась догола и легла в кровать. Она накрылась с головой одеялом, которое пахло стиральным порошком, и ждала. Она слышала, как Макс позвал ее несколько раз, потом затих телевизор, по звуку стукнувшейся об стену двери она поняла, что он в комнате.

– Раздевайся и делай свое дело, – приказала она, не высовываясь из-под одеяла.

– Ладно, – звякнул ремень, раздался звук расстегиваемой молнии, послышалось какое-то копошение и сопение. Он попытался откинуть одеяло, но Сашка крепко держала край.

– Не поднимай, – крикнула она. – Залазь так. И глаза закрой.

– Как с вами сложно, дамочка, – но он послушно залез, пихнув ее плечом к стене. Сашка подвинулась и снова легла прямо, прикрыв грудь руками. Оба лежали неподвижно.

– Так и будем лежать? – спросила Сашка из-под одеяла.

– Может, ты хоть лицо откроешь? – спросил он.

Сашка осторожно, как черепаха, немного щурясь от яркого дневного света, высунула голову.

– Ладно, – смирилась она. – Целуй меня, – она подставила губы и зажмурила глаза. Макс старательно начал ее целовать. Сашка напряженными, бесчувственными губами отвечала невпопад. Макс гладил ее тело, нырял под одеяло и что-то там целовал. Одеревеневшая Сашка только послушно перемещала требуемые части тела: убрала руки с груди, чуть раздвинула ноги, слегка отодвинулась от стены, когда он лег сверху. И ждала. Макс нервно и часто вздрагивал, но с ней ничего не происходило.

– Со мной такого никогда не было, – с отчаянием сказал Макс.

– Что такое?

– Не стоит!

– Что же делать? – спросила Сашка и посмотрела на красное и сосредоточенное лицо Макса. У него по-детски вывернулась нижняя губа.

– Я могу чем-нибудь тебе помочь? – спросила его Сашка.

– Сейчас все будет нормально, сейчас, – он усердно дергал рукой. – Вот, вот. Ложись!

Сашка послушно легла, но у него опять ничего не получалось. Минут десять она терпеливо ждала. Она почему-то вдруг подумала, что хорошо бы на ужин испечь торт, бисквит с шоколадной глазурью и фруктами. Только, кажется, дома кончилось какао, и надо купить по дороге домой, оно не может стоить дорого, и оставшихся денег должно хватить.

– Со мной такое первый раз. Он не хочет стоять, – плаксивым голосом пожаловался Макс.

– Я, наверное, пойду? – стараясь не показаться обиженной, беспечно сказала Сашка.

– Это все из-за тебя! Ведешь себя, как мужик.

– Можешь выйти из комнаты? Я оденусь, – равнодушно попросила Сашка.

Не говоря ни слова, Макс, блеснув голым задом, вышел за дверь.

 

Сашка натянула трусы, одела лифчик, блузку и сарафан, вышла в гостиную, взяла со стола конфету и засунула ее целиком в рот. Сильная обида непонятно на что или на кого схватила ее за горло, хотелось спрятаться от всех, прихватив с собой эту коробку конфет, и есть их, пока не станет так приторно сладко, что горечь жизни покажется вновь желанной.

Макс вышел из душа в импортном махровом халате, обнял ее. Злость его, кажется, прошла, он смотрел виновато.

– Прости, сладенькая. Наверно, я не выспался. А еще я лекарство пью. Может, побочный эффект. В следующий раз получится.

– Не. Я решила остаться девственницей, – сказала Сашка. – Наверное, уйду в монастырь.

– Серьезно? – от удивления он отпустил полы халата, которые распахнулись, и стало видно небольшое гладкое брюшко, под которым болтался виновник всех огорчений. Сашка улыбнулась.

– Ты – сумасшедшая, – сказал Макс и по-дружески поцеловал ее в лоб.

– Спасибо, – Сашка кивнула ему и вышла за дверь.

 

 

Драка

 

Это была какая-то особенная дискотека. Началось все с песни Линды. От нее у Сашки по всему телу забегали мурашки, и возникало такое странное состояние, будто все вокруг – и эти выхватываемые разноцветными лучами из темноты лица, глаза и губы, этот барабанный пульс, «эти острые коготки, эти тонкие лепестки», «это ты, это я» и это «мало, мало, мало, мало, мало огня» – все объединялось и связывалось в какой-то общий, полный необъяснимого смысла ритм. Как будто всё, даже самый маленький осколок восприятия между вспышками стробоскопа, имеет значение, открывающееся только ей, для нее. А когда следующей песней ди-джей, который обычно крутил надоевшие, туповатые песни группы «Дюна», «Коко Джамбо» и «Кэптен Джек», вдруг поставил Сандру, «Little Girl», Сашка завизжала от восторга. Она обожала эту песню, знала наизусть, и хотя ни слова не понимала, интуитивно чувствовала, что поется о ней. Вдохновленная совпадениями, как будто только что произошло чудо, Сашка ощущала такую приподнятость, что словно парила над деревянным крашеным полом городского клуба. Темный тесный зал расширился, низкий потолок исчез, а двигающиеся под музыку люди стали казаться ярче, красивее, как будто подсвечивались собственным внутренним светом.

Рядом с Сашкой, необычно оживленная, улыбающаяся, танцевала Доронина, Ромка Белый невпопад повторял движения из клипов группы «Кармен», Пашка Бергер радостно подпрыгивал на одном месте. И даже Женька Еремин встряхивал, не попадая в ритм, головой. Сашка была счастлива. Это был ее бал, прощальная дискотека, последняя в этом городе. Послезавтра она уедет в Москву, в новый, страшно интересный и непредсказуемый мир. Но сейчас Сашка танцевала. И ей казалось, что пришли все, пришли, чтобы с ней проститься. Тут был Сизый, Назаров, Вадик Щербаков, Слямзя – все, кто ей нравился, кого она, быть может, немного любила или ненавидела. Но у всех чему-то училась. И, конечно, здесь был Денис. Он стоял у стены, смотрел на нее, улыбался и даже помахал рукой. Наверное, он простил ее, как и она ему все простила. Сашке было жаль расставаться с ним, с мечтами и мыслями о нем, потому что она предчувствовала, что это действительно расставание. Конечно, они будут видеться, когда она приедет к родителям, но это уже будет другой Денис и совершенно другая Сашка. От этих мыслей у нее даже защипало глаза, захотелось тихо и растроганно плакать.

Краем глаза Сашка видела, как в зале промелькнул Киса. «Он же не ходит на дискотеки. Наверное, показалось», – подумала она. Но захотелось выбежать на улицу, увидеть его на площадке у входа, рядом с зелеными жигулями, большого, улыбающегося и родного. Обнять и вдыхать его запах, смесь одеколона, детской присыпки и подсолнечного масла. Сашка стояла и смотрела в просвет выхода, она не могла решиться. Что-то удерживало ее, какая-то щемящая грусть, которая лишала сил.

 

– Эй, козлиха, – кто-то грубо развернул Сашку за плечо. Над ней, воткнув руки в бока, нависала Ващенко. По внутренностям Сашки пробежался холодок страха.

– Выйдем? Разговор есть, – сказала Ващенко, дернула Сашку за рукав в сторону двери и, не дожидаясь, пошла вперед. Сашка послушно двинулась следом.

 

Они шли через замызганный узкий коридор с мокрым полом, где возле туалетов толпился незаинтересованный в Сашке народ, мимо добродушно кивающей всем гардеробщицы и кассирши тети Тани, мимо двух одноклассниц: Давыдовой и Терентьевой, которые ехидно улыбались, – за двойные двери на улицу, в теплый вечер, пахнущий мокрой пылью от недавнего дождя. Сашка мысленно, теперь буквально, со всем этим прощалась. Ей казалось, ее ведут убивать. Даже если не убьют, ей долго, может быть, безуспешно, придется собирать свой внутренний мир по частям и бороться с бессмысленным желанием поквитаться.

Ващенко завела ее за угол, где ждали Плотникова и Шнырева. Они окружили ее, напротив встала Ващенко, слева – Шнырева, а справа, чуть поодаль, – Плотникова. Сашка увидела, как из света на углу вынырнули силуэты. Это были Ленка и Пашка Бергер.

– Ну что, сука, знаешь, за что мы тебя бить будем? – неуверенно спросила Ващенко, беря Сашку за шкирку и выкатывая свои и так выпуклые глаза. Сашка нервно хихикнула.

– Что ты ржешь, сука!

– Да врежь ты ей! Че ты с ней базаришь? – устало и равнодушно сказала Плотникова.

– Я хочу, чтобы она знала, за что, – Ващенко отпустила ее.

– Я знаю, – тихо сказала Сашка.

– Что ты там буробишь? – Шнырева сильно толкнула ее в плечо, и Сашка приложилась головой об стену дома.

– Повтори, мразь! – приказала Ващенко.

– Я знаю, за что, – крикнула Сашка и хотела ударить Ващенко кулаком по лицу, но в последний момент ладонь почему-то раскрылась, рука чуть сдвинулась на подлете к скуле и слегка мазанула по ней пальцами.

– Мочи ее, – завизжала Ващенко и схватила Сашку за волосы, за ее длинные, русые волосы, которыми два раза обернула кулак.

Драка оказалась совсем не страшной, даже смешной. Сашка, которая с ужасом осознала, что не может бить человека по лицу, через несколько минут мотания за волосы и отпихиваний поняла, что драться довольно скучно и что ей нужно коротко остричься, потому что длинные волосы очень мешают жить. Где-то в стороне визжала Доронина, она дралась со Шныревой. Они обменивались оплеухами и пощечинами без энтузиазма, больше орали друг на друга. Плотникова дралась с Пашкой Бергером, который, несмотря на ее выкрики, что западло драться с бабой, молча уворачивался от ее кулаков и методично, как учили на секции по «Кекусинкай», наносил удары ногами по ее плотному, квадратному корпусу. Сашка заметила это и тоже попыталась вспомнить что-то из карате. Но тут Ващенко ударила ее кулаком под дых. Сашка согнулась, держась за живот. Что-то внутри схлопнулось и не давало сделать вдох. Пока Сашка хватала ртом воздух, Ващенко, прицеливаясь в нос, резко притянула ее за голову к своему колену. Сашка видела, как медленно приближается обтянутая цветастыми лосинами ляжка, и с отчетливой ясностью понимала, что не в силах отклонить удар. Потом все пропало.

 

Сашка открыла глаза и увидела склоненное лицо Пашки Бергера, он держал ее голову, вглядывался в лицо и чему-то улыбался.

– Порядок, – крикнул он кому-то сзади, и над его плечом появилась Доронина с заплывшим левым газом.

Сашка села и ощупала лицо: нос был цел, на лбу набрякла шишка, болела голова, но, несмотря на боль, Сашка вдруг вспомнила все, и какое-то радостное возбуждение пробежало электрическим током по ногам, рукам, всему телу, захотелось куда-то бежать и драться. И еще она почему-то гордилась собой.

Сашка осмотрелась. Она сидела на грязном линолеуме, а над головой вереницами курчавились пустые гардеробные крючки.

– Ты цела? – спросил Пашка.

– В порядке. Жить буду, – она хотела встать, но Пашка удерживал ее.

– Лежи! – повторял он, – Лежи! У тебя сотрясение!

– Спасибо, что заступились. Втроем они бы меня… – Сашка все же вырвалась из цепких Пашкиных рук и села.

– Да ладно, – сказал он, с сожалением глядя на нее.

– А как я здесь оказалась? – спросила Саша.

– Пашка тебя донес, – сказала Доронина.

Сашка хотела было сказать «Как дотащил-то? Он же маленький!» – но почему-то сдержалась. Вместо этого она тихо, почти шепотом произнесла:

– Паш, мой рыцарь…

Бергер покраснел и как-то засуетился. Он оглядывался по сторонам, потом буркнул «Щас» и сбежал.

– Это он твои песни заказал, – сказала Ленка.

– Какие песни?

– Ну эти, твои любимые. Линда и литл кто-то там. Даже денег заплатил, чтобы поставили кассету.

Сашка молчала и изумленно смотрела вслед Бергеру.

– Он тебя завтра в гости хочет пригласить. Прощальный романтический ужин.

– Даже не знаю, что сказать, – растроганно, но с сожалением сказала Сашка.

– А че тут скажешь? Любит он тебя.

Сашка встала, держась за голову, осмотрела себя. Одежда была цела, только выпачкана.

– Ну а ты-то как? – спросила она Ленку, заглядывая в заплывший глаз.

– Нормуль. Синяк под глазом и все.

– Блин, прости. Все из-за меня.

– Да ладно. Я давно хотела Шныревой врезать. Да и мне это все даже на руку, я теперь Блатному пожалуюсь, что Витек меня бьет. А это – доказательство.

– А он тебя че, бьет?

– Бьет. Только не по лицу. По другим местам.

– Ужас! Леночка моя, – Сашка обняла ее и погладила по спине.

– Да успокойся ты. Все нормально, – Ленка высвободилась.

Они помолчали.

– Пацаны идут! Если че, я тебе ничего не говорила.

К гардеробу подошли Ромка Белый, Пашка Бергер и Женек. В зале, скрытом от них стеной, заиграл медленный танец, и Пашка с Сашкой, не сговариваясь, посмотрели друг на друга. Она – с признательностью, он – с какой-то тоской и неуверенностью. «Не решится», – подумала Сашка, и невольно усмехнулась уголком губ. Пашка заметил это и начал микроскопическими шажками двигаться за спину Женька.

– Сашка, ты прости. Мы вообще как-то не заметили, – оправдывался Ромка.

– Конечно, с Моисеевой обжимался в углу, что уж тут заметишь, – ревниво сказала Доронина.

– С Моисеевой! Ого! Да ты, Белый, растешь! – Сашка похлопала его по плечу.

– Может, домой? – предложил Пашка, – Последний танец. Вроде бы…

– Пошли, – согласилась Сашка.

 

13.10.13 – 06.02.14

Loading Likes...

Об авторе Мария Косовская

Почитываю и пописываю...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

3 Responses to Малявка

  1. Папье Машэ пишет:

    Друзья, простите за размер :)

  2. Михаил Чегаев пишет:

    “Последнее лето детства” в реалиях дикого капитализма, во времена постперестроечной разрухи. Прочтение оставляет странное ощущение какой-то ностальгии, но в то же время радости, что это все уже позади. Точная передача черт эпохи, с использованием узнаваемых маркеров. Отлично передано настроение времени и места.
    Обнаружил несколько опечаток, в окончаниях, а так же одну неувязку, в сцене со Слямзей на дискотеке. В начале сцены ГГ одета в юбку, в конце оказывается в платье.

  3. Папье Машэ пишет:

    Спасибо! Исправлю :)

Добавить комментарий