Эй, Стив

(Правка от 8.03: подчистила самые главные технические ляпы; Нью-Йорк в деталях остался в повести – допишу как-нибудь при случае :))

– Я выброшу эту чертову книгу.

– Нет! Не смей трогать мои вещи!

«…на последнем, 16-ом этаже, на среднем, одном из трех балконов гостиницы сижу полуголый я…» (1)

Загибаю страницу со следом от вспотевших пальцев. Высовываю голову в окно и оглядываю панораму местности: наш дом в шесть пролетов лестниц, замкнутый дворик напротив. Манхэттенские высотки, конечно, на другом берегу, а в здании известного по роману отеля «Винслоу» ныне располагаются офисы. Тут же – спальный район, жилые коробки зажали нас тесным кольцом. Не хочешь смотреть в соседские окна, но видишь: скандалы, крики, разбитую тарелку, пролитое молоко, грязное белье. Жильцы этих душных квартирок поздно приходят с работы и встают чуть свет, вечера проводят у телевизора, иногда ругаются, но чаще не замечают друг друга, зато в курсе личных дел соседей. Некоторые с любопытством поглядывают на меня, крутят пальцем у виска и называют крейзи.

На пороге, у входа в дом, гордо возвышается Агния, мой арендодатель – лэндледи, если угодно – с невероятно прямой, королевской осанкой – семидесятилетняя аристократка в отглаженном старомодном жакете и безупречной шапкой серебристых, почти белых кудрей. Совершенное произведение искусства этого пыльного, жалкого двора, она сдержанно выпускает струйки дыма изо рта, в ее сухих тонких пальцах тлеет папироса. Старуха задирает голову и грозит пальцем:

– Когда, засранец, вернешь долг?
Красноречия ей не занимать: сразу видно, неместная и привычная к борьбе за выживание. Выхожу на балкон. Голый.

– Когда-нибудь, мэм, я честный ныне гражданин этой страны и плачу по счетам.
Если имеются деньги. Ключевое – если. Агния – строгая, но беззлобная – одаривает кривой усмешкой крупных, чуть выступающих вперед желтоватых зубов.
– Не то чтобы я никогда не видела пениса, дорогой, но тебе следует прикрыватьcя при даме, – с этими словами Агния скрывается в подъезде, а я усаживаюсь на ободранный железный стул и обозреваю огрызок улицы. Жарко. Липко. Тошно. Привет. Меня зовут Стив. Стивен Эме… Впрочем, не уверен, запомнит ли кто мое имя.

Воняет. Чарли тушит капусту. В растянутой пижаме, с растрепанным пучком волос – как проснулась, так и вышла на кухню. Притопывает ногой и весело напевает. С голосом ей не повезло.

Грэг, этот чокнутый мексиканец, – мы снимаем комнаты совместно – наверняка торчит у компьютера и дрочит на монитор. Безобразный, необъятных размеров, сальный и небритый, он живет на пособие по безработице, иногда подкармливается нелегальным заработком. Грэгу вечно лень и вечно скучно, а в штанах зудит, и он коротает дни в сети, флиртуя с девчонками, а в качестве кредита доверия прикрепляет свою фотографию. На снимке – малоизвестный молоденький актер, красавчик; Грэг стянул эти снимки во время уборки второсортной студии звукозаписи. В реальности же Грэгори – облезлый кретин лет шестидесяти, с запущенным бронхитом и невнятной дикцией, скверно выглядит.

Я, завидев впервые на пороге эту гору колышущегося жира, нависающий над ремнем широченных штанов живот и пальцы-сосиски, сжимающие матерчатый баул с нестираным барахлом, чуть не разревелся. Гора, покашливая, таращилась на меня не менее удивленно и пыталась отдышаться после подъема на третий этаж. Сцепил зубы и ушел к себе, демонстративно хлопнув дверью. Грэг, по-моему, не шелохнулся. Он протопал в свою часть квартиры, завалился на матрас и вперился в ноутбук, должно быть, ни разу головы не отвернув от заляпанного грязью экрана, хотя я громко разговаривал и включал AC/DC.

Чарли ввалилась в мою жизнь значительно позже – я не собирался ее оставлять здесь, в этих стенах, в этой постели. Моя кровать, мой лоскутный плед, так любимый Хлои; я привез его с родины – бывшей родины – несколько лет назад; плед теперь натягивает на себя Чарлот – заворачивается, как рулон, и спит. Какого-то черта она без спроса хватает мою одежду, стягивает с меня штаны. Мои вещи, мой балкон, моя комната! Пишу. Я – поэт и ранимая личность, ненавидящая нарушение личного пространства и бесцеремонность.

Грэг говорит, стихи у меня паршивые, и – лучше бы делом занялся. «Сам паршивый, – отвечаю, – из твоего рта помойкой несет так сильно, что и консервную банку вырвет, да и – объясни, чем мое времяпрепровождение хуже твоего?» Мы обыденно препираемся: я кричу, он молчит. Я всегда кричу. Он всегда молчит. В завершении беседы рыгает: nakhui, Стив. Перенял несколько моих словечек. На следующий день мы общаемся, как ни в чем ни бывало. Неповоротливая туша гадит на кухне, жаря омлет и круша подвернувшиеся под руку предметы – Грэг не может ничего взять, не рассыпав и не уронив. Криворукая, неуклюжая свинья. Опять ору, и соседи стучат в дверь – «нельзя ли потише, придурки?» Чарли, это смоляное чучелко из сказки о братце Лисе и братце Кролике, отныне бездомная и повидавшая больше положенного в свои двадцать, изо дня в день цепляется ко мне с претензиями: не так хожу, не так лежу, почему постоянно срываюсь и во сне обнимаю розовую панду. «Пора, наконец, взрослеть, Стиви», – вздыхает она. Возглас ее смирен и лишен всякой надежды на перемены. Но я уже взрослый, малышка, и не намерен тебя слушать.

Хлои, – конечно, в прошлом ее звали иначе – ушла два года назад. Собрала вещички и свалила к богатому дядьке. Черт бы с ней, но я временами плачу, вижу яркие сны и просыпаюсь с эрекцией поутру. Сонная Чарлот вертится рядом, липнет и трется. А я мечтаю в эти минуты зарыться глубоко в подушку и послать нахер этот сраный мир. Но я вежлив и ласков, обнимаю девушку. Мне её почему-то жаль, как бывает жаль только бездомных кошек. Мы трахаемся, и меня отпускает. Ненадолго. Потом я усаживаюсь на балконе и пишу стихи. Прекрасные и грязные, как Нью-Йорк, аллегоричные и с перчинкой грусти.

По приезду в Штаты мы с Хлои поселились в Бруклине, в Гринвуде. Классический спальный район, названный в честь одноименного кладбища, со стандартными домишками в два-три этажа, лестницами при входе и задними дворами (более элитные – Бруклин Хайтс и Бруклин Даунтаун – чуть дальше, и они нам не по карману). Полагали, проснемся с ощущением «вот мы и в Америке», и это будет классно. Но ощущение возникло одно – нас наебали. С годами это чувство у меня лишь крепчало, особенно после того, как любимую увел из-под носа толстый хрен, а я остался в своей тухлой конуре и до сих пор страдаю по Хлои, как никто ни по кому не страдал. По мнению Грэга, я истинный неудачник и подлинный осел. Грэгоги уверен, его точка зрения объективна, моя – чушь собачья. Он не разделяет моего экзистенциального одиночества и душевных страданий. И не надо философствовать, Грэг, о великодушии и милосердии к человечеству, о всеобщей любви и радосте от улыбки ребенка – я закормлен теориями со школьной скамьи; моя родительница преподавала родной язык и великую родную же литературу, и практически как ты сейчас пиздела, правда, на великолепном чистом русском – ни о чем. Хочешь кому-то помочь – начни с себя, Грэгори, и для начала помойся.

Мой омерзительный сосед переехал сюда после смерти матери-инвалида – мамашу он демонически ненавидел и, надо заметить, благодарил дьявола, когда та испустила дух и освободила его от сыновьих обязательств – из общежития, пятиметровой комнаты. Грэгори полжизни провел на автозаводе, машины собирал, в меру грамотен, нахватался всего понемногу и решил, это дает ему право заявлять себя профессором философии. Ну да, исследование строчит – трактат о порнологии, не меньше. Грэг настолько погряз в фантазиях, что не соображает, где правда, где – нет. Околонаучную болтовню Грэгори перемежает с россказнями, как в тринадцать лишился девственности с мэрилин монро и одри хэпберн. Мы слышали эту историю раз двадцать или сто двадцать. Он упирается, мол, тру стори (2), а ты, Стив, лох, не умеющий общаться с женщинами. «Бананас брайн» (3), – повторяет Грэгори и ржет, будто выдал нечто смешное.

Ну да, неплохо устроились. Почти апартамент в Верхнем Ист-сайд с видом на Сентрал парк (4). Только окна нашей квартиры с любопытством заглядывают в окна домов напротив и меланхолично созерцают клок неба. Не очень Манхэттен. Хотя рая нигде не найти. Кажется, скопище на острове страшных фабричных зданий с уродливыми пожарными лестницами когда-то предназначалось доброй половине Штатов, но непостижимым образом было свалено на крошечном пятачке земли. «О кей, мам, ты снова права, я – снова дурак, но это не давало тебе прав лезть в мою жизнь с непрошенными советами и предостерегать от ошибок. Заткнись, мам».

– Что? – переспрашивает Чарли.
Она подходит ко мне и смотрит в книгу, но ей незнаком русский.
– О чем она?
Вздыхаю.
– Лучше бы на работу устроился.
– Твою ж мать, я работаю!
За стеной кашляет Грэг, да так сильно, что, кажется, вот-вот выплюнет легкие.
– В самом деле?
Многозначительно смотрю на нее, как на идиотку.
– По мне, ничего ты не делаешь, – задумчиво растягивает слова моя новая девушка, катастрофически не похожая изяществом фигуры и выражением мыслей на предыдущую. – И даже не пытаешься.

В голову этой юной мисс порой заходят здравые мысли, но обсуждение собственной неудачливости – не то, в чем я нуждаюсь. Открываю, было, рот возразить, что вечерами пропадаю отнюдь не в баре, а убираюсь в доме престарелых, развожу старикам миски с кашей, подношу ложки к их беззубым ртам, мы разгадываем кроссворды, и я часами, ей-богу, слушаю воспоминания об их молодости. Но что-то сдерживает меня, может, очередной приступ кашля Грэгори.

– Чарли, он болен. Пожалуй, его стоит показать врачу.
– Брось. Он курит с десяти лет и здоровее нас двоих. Тебе никто не говорил, Стиви, но вы с ним так похожи.
– Прошу прощения – я и эта жирная скотина?!
– Люди похожи не только по внешним признакам, Стив. Оба треплете впустую языком. Ты где-то пропадаешь по полночи, шарахаешься по городу побитой вороной…
– Дивный образ.
– Ты знаешь, что от твоих стихов нет никакого толка.
– Стану вторым Бродским.
– Кем?
– Ну, хорошо. Элиот? Фрост? Уитмен? Чарли, ты слышала хоть одно из этих имен? Может, Эмили Дикинсон?
– Диксон?
Не в силах возражать, замолкаю. В самом деле, продолжает допрос въедливая Чарлот, ты разговариваешь на трех языках? Почему не используешь знания для заработка? Киваю и поправляю ее:
– На четырех. Грэг…
– Что опять Грэг? Что ты к нему постоянно цепляешься?
– Мне он не нравится.
– Не беспокойся, это взаимно.

Я прожил с мексиканцем два года и успел заговорить на испанском. Да, у меня в анамнезе – теперь это можно назвать болезнью – четыре языка, на трех из них я бегло изъясняюсь, моя мать пыталась вымуштровать из меня бесподобного языковеда. Но я так ничему и недоучился. Переспать с крутым парнем я тоже не могу. Хотя воображал, не потерпеть ли, Хлои же терпела. Хлои… она элегантнее, изысканнее Чарли. Но Чарли – не Хлои. Все – не Хлои. Стоп, стоп, стоп, пусть Чарли недостаточно утонченная и образованная, но она милая девчонка, только глубоко несчастная. У нее три младших сестры, все плохо учились и рано начали половую жизнь. Отец над ними с матерью издевался, учинял скандалы, она и трезвым-то его не помнит. В пятнадцать Чарлот сбежала из дома, не окончив и старших классов. Теперь у нее бесперспективная работа официантки и лишний вес. Девушка часто грызет карамельки и крутит в руках мелкие предметы, когда нервничает, а еще стесняется носить платья.

Чарли трясет меня, и минутное сочувствие к девушке снова сменяется гневом. Чарлот продолжает подробно перечислять, что я должен делать. В отличие от не пришей крокодилу хобот рассуждений Грэгори, худая, но инструкция, но я и этому не следую. Абстрагируюсь, стараюсь не замечать дурацкой поношенной пижамы Чарлот, с въевшимся намертво кофейным пятном, ее облупившегося на ногтях лака и нечесаных волос, как не замечаю бубнящий фоном телевизор, возню подростков под окнами или гул машин. Грэг опять заходится кашлем. Чарли прогрызает мой мозг подобно щелочи. Но я не могу вести себя иначе, как не могу не писать стихов, не срываться, устроиться на нормальную работу в оффис – а чем моя ненормальна? И, Хлои, почему ты не вернешься? Я не хочу понимать, когда отбирают любимого человека, не хочу и все.

…Тем днем мы с Хлои выбрались из нашего скромного пристанища и свернули на стрит, ведущую в сторону эстакады хайвея, откуда виднелся порт. Добраться до набережной оказалось невозможно из-за забора-сетки, за которой громоздились заброшенные предприятия, цементный завод и склады. Мы уселись возле ограждений. Я строил планы на будущее. Сделал тебе предложение, подарил купленное на последние деньги кольцо. Полгода в Нью-Йорке. Приятель пристроил редактором в русское издание, и я готов был целовать всех от счастья. Я смотрел на портовые суда, ржавые баржи, мосты, на свою американскую мечту в образе девушки с факелом. Статуя не впечатляла – я не удосужился добраться до острова и подняться на смотровую площадку из-за очередей на паром, неудобного графика экскурсий и тысячи других причин. За всю жизнь я не видел ничего, кроме коммуналки в провинциальном городке с тремя перекрестками, и по логике любого развитого интеллектуала вроде моей мамочки, мне следовало броситься на осмотр достопримечательностей. Я же облюбовал ветреную неприглядную площадку и концентрировался на Хлои. Думал, здесь нам будет лучше. Действительно, моей девушке здесь стало лучше. Без меня.

Интересно, выбросила ли Хлои мое кольцо? Я ежедневно возвращаюсь в эту прибрежную зону, с журналами, подобранными у мусорных баков. Цепляюсь за прошлое и кручусь кошкой за собственным хвостом. Боюсь потерять воспоминания, а они с годами выцветают, расплываются, как чернила от воды. Мне надо чем-то заняться и снова во что-то верить – блесс ми, свит Америка… Америка, укравшая мою девушку, фак офф (5) Я исполосовал подошвами кроссовок безлюдную набережную, глотал слезы и прятался от самого себя, от этого бессмысленного, никчемного плача. А жизнь Хлои налаживалась. Ее фотография, совершенно обнаженная – сука, гребаная ты сука – появилась на обложке глянца. Слышал, она получила такой гонорар, на который я бы год плевал в потолок в уютной мансарде Парижа и сочинял стихи.

– У тебя не нашлось денег проститься с матерью, – не унимается Чарли, вырывая меня из мечтаний и заталкивая в реальность. – Что она тебе сделала? Гнала из дома? Била? Может, вы голодали? Она водила в дом сомнительных мужиков? Почему ты так не ненавидишь мать? Ответь, Стив.
– Пошла ты.
– Прямо-таки ответ взрослого человека.
Чарлот бубнит – идиот.

Хлои, если бы я знал, что ты сбежишь, привязал бы к себе и с места не сдвинулся из нашей деревни. Боже, где ты сейчас?.. Хочу услышать твой голос, одно-единственное слово, набери мой номер, молчи в трубку, я буду слушать твое дыхание, Хлои, пожалуйста, любимая, подойди к окнам нашего дома – я только взгляну на тебя, мне больше ничего не надо, ничего, ничего, ничего…
– Ничего из перечисленного тобой мать не делала, Чарли. Она была замечательной женщиной, посвятившей себя сыну и работе. Ее фотография висела в школе на доске почета. Незаменимый сотрудник, ценный специалист, отзывчивая коллега. Каждой бочке затычка. Хотя что ты знаешь о бочках и о затычках, Чарли?

Я видел Хлои однажды. Ее белоснежная шубка мелькнула в месиве прохожих на Седьмой авеню – в нашей общей молодости, одной на двоих жизни, она выступала в защиту животных. Даже птицу не ела. Новая Хлои светилась роскошью на фоне безликой толпы, и я погнался за бывшей девушкой, пока ее хрупкую фигурку не отрезали от меня двери Карнеги Холл. Хлои, с каких пор ты стала слушать классическую музыку? Остановился в растерянности и понял, поднимать бучу в здании концертного зала бессмысленно. Чертыхнулся в отчаянии и, сдерживая стон, опустился на асфальт. Седой добродушный беггар (6) протянул мне сигарету; мы общались на смеси русского и американского и, знаете ли, меня еще никто так не понимал. Вернулся домой пьяным. В сумраке Агния передала телеграмму – мать умерла. Я не полетел на похороны.

Уже несколько лет я не работаю в редакции. Услышал однажды нечто вроде американского «до свидания», но в менее удобоваримой форме – «гет лост, Стив» (7). Подрабатываю написанием статей. Со мной никто не разговаривает, кроме моих стариков в приюте. Я знаю о каждом из них так много, сколького не знал о матери. Что мне известно о ней, кроме тех общественных заслуженных званий? Я изрядно на нее обиделся. Эгоист и самовлюбленный болван, резюмировала Чарлот.

– Надоело спорить с тобой, – сказал я и покинул Чарлот, опять хлопнув дверью. – Нет, тише нельзя!

Я относил в десятки издательств свои произведения. Мне предлагали поменять что-нибудь – люди всегда советуют, не поднимая лица и не стараясь тебя запомнить, что-то менять: в себе, романе, комнате, гардеробе. Они быстро забывают сказанное, а я думаю и думаю. Надеюсь. Жду. Перезваниваю. Переспрашивают мое имя, словно хотят сообщить нечто важное, но – «нет, мы не можем вам ничего предложить, мистер… Э-эмер…» Кладу трубку. Тишина. Мистер Э. Должно быть, так и высекут на надгробном камне – С. Э., и все. Свое настоящее имя я и сам успел позабыть.

В дверной проем я увидел, что огромная туша Грэга лежит на полу в неестественной позе и шумно втягивает носом воздух. Хватаюсь за телефон.

– Алло… да-да, у нас тут… адрес…
Как люди вроде Чарлот и Грэгори появились в моей жизни?
– Грэгоги, его зовут Грэ… черт, поторопитесь, боюсь, он…
Чарли не красавица. У нее смуглая кожа. Она не обгорает на солнце, как светловолосая веснушчатая Хлои. Она притягивает всех. Ее любят. Ее хотят. Моя Хлои.

– Говорю же, он умирает… Не может дышать! Что сделать?.. Да, сейчас…
Я тоже мог бы засветиться на обложке изданий, но я не девчонка и не гей. Пожалуй, и то, и другое – к сожалению.
В трубке гудки.
– Да поторопитесь же! – кричу стихшему телефону.
Куда подевалась Чарли?

Надеваю наушники и ухожу в свой внутренний мир. Он у меня огромный – провалиться и захлебнуться. Нелепый и совершенно никому ненужный. Я пользуюсь настоящими блокнотами и ручками, читаю бумажные книги – подбираю своих потрепанных друзей, оставленных в парках на скамейках и станциях сабвея. Обзавелся привычкой – приносить в дом выброшенные вещи. Мне их жалко. Хлои говорила, я «не от мира сего», считала талантливым, читала мои работы и радовалась маленьким успехам, подбадривала и вдохновляла. Верила в меня. Помнит ли она мои стихи? Хранит ли совместные фотографии? Думаю об этом ежедневно, сравниваю, глядя то на курящую на крыльце сухощавую Агнию, то прикасаясь к пухлой Чарли. Разговариваю вслух.

– Оставь ты ее в покое, – сказал как-то Грэг. – Достал своей долбаной любовью.
Этот уродец никогда не задумывается о чувствах других, к его мозгам не проходит сигнал, сообщающий о необходимости вовремя захлопывать пасть.
– С чего ты решил, будто она терпит секс с другими мужчинами? Ей может это нравиться.
– Мне больно.
– Ей теперь не спать ни с кем из-за твоего «мне больно»? Она бросила тебя столетие назад, и сколько говорить об этом?
Но я же не говорю ему, какого хера он онанирует трижды в день. Я не говорю ему – «ты не был мной!»

– Стивен, что произошло? – низкий, прокуренный голос Агнии, и ее прохладная рука снимает мои наушники, задевает волосы, поглаживая – она это намерено.
Высокая фигура пожилой дамы склоняется к моему лицу.
– Вы отлично выглядите, мэм, и не будь я столь молод…
– Не льсти мне, засранец. Так что у вас стряслось?
– Грэга увезли на скорой. Он не так чтоб здоров, но жив, черт его побери. Чарлот переехала к подружке. Говорит, я не люблю никого, кроме себя.
– Это не так. Уж поверь, я знаю, ты не…
– Я не – что?
– За квартиру заплатишь в следующем месяце, и обещаю не поднимать цену.
– Вы это серьезно?
– Ты хороший парень, Стивен. А твоя ночная работа – этим должен кто-то заниматься.
– Откуда?..
– Я знаю о тебе больше, чем ты представляешь, дорогой.
– Моя мать… Я слишком долго ненавидел ее за вмешательство в мою жизнь. Чудом, что не убил ее. Еще, ей не нравилась Хлои. Она называла ее пустышкой, а я считал мать выскочкой, которой нужно все знать и держать под контролем. Видите ли, мэм, я ценю заботу и уважаю искренность, но забота – не решать за другого, а искренность – не говорить все, что у тебя на уме.
– На уме скапливается так много дерьма, о котором порой следует помалкивать.
–И это все – часть моего опыта. Я имею на это право. Пусть у меня паршивая жизнь, но она – моя!
– Конечно. Кроме того, ты делаешь намного более важные вещи, Стивен.

Бруклинский мост. По статистике, ничтожно малый процент американцев бросается в реку – предпочитают пустить пулю в висок. Наверно, более эстетично – крошечная дырочка в голове, нежели распухший труп утопленника. Кто знает, как лучше.

Ранним утром подтягиваюсь на канатах опорных балок моста, пробираюсь над проезжей частью – гребаный Филипп Пети (8) – и сажусь на краю. Пялюсь на Ист-Ривер. Отсюда открывается отличный вид на Манхэттен. Закуриваю. Руки дрожат. Солнце бьет в глаза, разрывая тонкую паутинку облаков и открывая частичку ясного прозрачного неба. День обещает быть жарким. Думаю о Хлои. Чем чаще я о ней думаю, тем чаще борюсь с желанием броситься в реку. Особенно в периоды обострений. Летом. Она ушла летом. Так хочется встретить ее, эту заблудшую душу. Столько живу, а все еще верю – Хлои вернется. Набегается же она когда-нибудь. И я приму ее любой, даже если это случится через сотню тысяч лет. Я верю в любовь, и пусть говорят, в тридцать три года мечтать о подобном – верх инфантилизма. У Грэга своя вера, у Чарли – своя. Чем моя вера хуже? «Я люблю тебя, слышишь, Хлои», – продолжаю шептать я сквозь слезы. И жду, что однажды ты найдешь меня, сидящего на перилах, уставшего и замерзшего, окликнешь, потянешь за руку и скажешь – «эй, Стив, хватит валять дурака, слезай с моста, слезай, эй, Стив…»

– Стив! Стиви…
Оборачиваюсь. Девочка стоит растрепанная и заспанная. В простеньком платье в мелкий цветочек. Волосы распустила. Смешная. Смущается.
– Подружка подарила, – оправдывается Чарлот и опускает голову.
– Классно выглядишь.
– Спасибо. Грэг говорит, ты часто здесь ошиваешься, потому что хочешь сдохнуть.
– Что еще умного он тебе поведал?
Поднимаюсь во весь рост и балансирую на опорах.
– Что таким, как ты, обычно не хватает смелости покончить с собой.
– Чертов придурок, будь он неладен. Как он?
– Пневмония. Но ему лучше. Извини, я ошибалась насчет его крепкого здоровья. Грэгори страшно ругался, что ты его спас. По-твоему, ему хорошо живется?
– Никогда так не думал. Тем не менее, он бесчувственный кретин.
– Зачем ты сказал, будто Грэг ненавидит свою мать?
– Мне так показалось.
– То есть ты не разговаривал с ним?
– Прости, нет. Не уверен, что он захочет это обсуждать.
– Поговори с ним. Надо давать людям шансы, Стиви.
– Люди не меняются, Чарлот.
– Но можно же попробовать?.. Пожалуйста, Стив…
– Ок, Чарли… Ок. Постараюсь, – отвожу от нее взгляд, опять закуриваю.
– Грэг обещал бросить курить… если ты прекратишь свои истерические выпады.
– Это ультиматум?
– Попытка договориться, – Чарли смотрит на меня, ветер треплет ее длинные волосы, играет с подолом платья, и девушка прижимает его к ногам.
– Я решила поговорить с мамой.
– Звучит трогательно.
– И вернуться в школу, окончить образование.
– Похвально. Не повторяй моих ошибок. Не бросай учебу.
– Послушай… ты не будешь сердиться? Я случайно выбросила эту книгу, про Эдди.
– Случайно, значит?
– Она, правда, тебе так ценна?
– Нет, уже нет. Я не сержусь. Что-нибудь еще?
– Идем домой, – Чарли облокачивается на ограждение и тянет ко мне руки, хотя между нами по-прежнему расстояние, разделенное балками моста и шоссе.
– Ты ведь спустишься, Стив?

2018 год

Скорее всего, используемые героем английские слова известны читателю, но на всякий случай привожу их оригинальное написание и перевод.
(1) Крейзи – crazy – безумный; здесь и далее по тексту и сюжету герой отсылается к книге Э. Лимонова «It’s me, Eddie. Fuck off, Amerika».
(2) Тру стори – true story – правдивая история.
(3) Бананас брайн – bananas brain – тупица, разг.
(4) Сентрал парк – Central park – Центральный парк; герой произносит на американский манер через «с». Оффис – office – то же усиление американизма через двойное «ф». 
(5) Блесс ми, свит <…> Фак офф <…> – благослови меня, милая Америка <…> отвали, разг.
(6) Беггар – beggar – нищий.
(7) Гет лост – get lost – проваливай, разг.
(8) Филипп Пети – канатоходец, прославившийся после прохода в 1974 году по канату, натянутому между башнями-близнецами Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Loading Likes...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий