Будущая бабушка

Как только послышался звук ключа в замочной скважине, он моментально запахнул халат.
Аккуратное и тихое шебуршание в коридоре, следом легкий звон от связки дверных ключей, положенных на полочку у входной двери – мать старалась последнее время стать незаметной.

Он сначала помедлил с выходом к ней навстречу – знал, что ей надо прийти в себя, – и, чуть погодя, вышел из своей комнаты.
Сегодня мать была совсем плоха.
– Привет, ма! – обратился он к ней. – Как ты?
Грузно облокотившись рукою о стену, она снимала свои черные ботиночки. Вместо ответа она посмотрела на него – устало, словно безо всякой мысли про себя, безо всякого желания произносить хоть какие-то слова теперь и лишь тяжело вздохнула.
За последние месяцы он часто слышал эти короткие и глубокие вздохи, но так и не привык к ним – иногда ему казалось, что привыкнуть к этому у него не получится, ведь с каждым днем ей становилось хуже. И порой дело доходило до отчаяния – не только у самой матери, но также и у него самого. Когда он оставался наедине с самим собой, его начинало душить от этой накатывающей пустоты и одиночества, от этой переполнявшей его боли – что теперь уже ничего не получится изменить, и единственный выход из ситуации – это принять свое поражение и смириться.
Выхода нет. Нет и не будет.
– Говорю тебе, прошу тебя – давай, завязывай с работой, поняла? Скоро совсем ходить не сможешь, а все куда-то ездишь!
Она взяла паузу, вдохнула воздуха, чтобы набраться еще чуток сил и ответила:
– Не торопи меня, ладно? Дай перед смертью немного поработать, я ведь успею – належусь под твоими проводами, под капельницами, – и слабая улыбка отразилась на ее бледном измученном лице. – Ты мне лучше ответь, когда у тебя свадьба?
– Ма, – он начинал раздражаться, – я тебе уже сто раз говорил, твоя болезнь не повод для свадебных дел. Давай-ка, все будет идти своим чередом. И не надо обижаться, договорились?
– Ой, Лёнечка-Ленечка, – надев мягкие протертые домашние тапочки, она вошла в большую комнату, – я все равно буду, да, я буду надеяться, что у тебя с Леной все сложится. А ты, ты мне обещай, что женишься! Обещай непременно! Иначе я не смогу спокойно умереть, понимаешь меня?
Леонид смотрел на мать – изнуренную подступившей совсем близко болезнью, смотрел и не понимал, что ему делать, что отвечать ей. Он хотел ее успокоить, но правда этой жизни совершенно не вязалась со спокойствием его матери и никак не вписывалась в ее радужную картину, которую она рисовала сама себе. Его мать надеялась на самое обыкновенное человеческое счастье собственного сына, ожидая приземленных и простых радостей, в противовес этому жизнь Леонида складывалась совсем не в согласии с ее мечтами. Леонид, как только мог, пытался удержать этот хрупкий баланс, это почти неосязаемое равновесие – между реальностью и труднодостижимым мещанским счастьем, иллюзию которого он старательно поддерживал лишь ради ее последних дней.
Нужен ли был весь этот спектакль? Он не мог ответить на этот вопрос даже самому себе, однако, во имя спасения он мастерски вошел в роль добропорядочного сына, собиравшегося начать новый жизненный этап под названием семья.
Мать верила Леониду, и для этого у нее были все основания – полагать, что ее сын будет в надежных женских руках.
– Ладно, ма, договорились. Женюсь. Обязательно женюсь! Давай-ка, я тебе давление измерю, а?
И он взял с книжной полки всегда лежавший под боком тонометр.
Пока мать располагалась на диване, Леонид присел на край – рядом с ней.
Затем ловким движением он подвернул ее кофточку на запястье, оголив для измерения ее левую руку – синяки сплошь и рядом покрывали вены. Как он будет ставить ей капельницы через месяц-другой? Куда? Мест к тому времени просто не останется.
Затягивая на ней манжету, он вновь заметил – рука стала еще тоньше. За последние пару месяцев мать потеряла бОльшую часть своего веса, а он как врач отлично знал, что придут дни, когда она растеряет почти весь свой вес.
Так когда-то было с его отцом, так теперь происходит и с его матерью.
– Ну что, в отличии от внешнего вида, пульс сегодня нас радует, – с удовлетворением отметил он, посмотрев цифры на дисплее прибора.
– Леня, сынок, послушай меня, – что-то будоражило мать, и она пыталась теперь сказать сыну о том, что считала важным более всего. – Послушай меня, я ведь жизнь прожила, послушай. Женись!
– Ма, да я сказал ведь тебе! Не надо переживать из-за этого! Вот только не надо, ладно? Раз обещал, значит, женюсь – и точка. Не бери в голову. Ну что ты себя накручиваешь, зачем? Женюсь!
– На Леночке женись. На ней женись, слышишь?
– Ну конечно, на ней! А на ком же еще? – И он улыбнулся.
Мать, увидев его улыбку, тоже улыбнулась в ответ. Она еще что-то хотела сказать, но сама не понимала, что именно ее теперь беспокоит. Какая-то неясная тревога сидела у нее глубоко внутри – ничем не подкрепленная, но вот сидела и все тут. Сказать ему – она не решалась, и потому все держала при себе. И лишь в этой недосказанности сквозило что-то чуждое всему ее естеству, что-то, чего она сама очень боялась.
– А знаешь, мы вчера с Леночкой без тебя замечательно поговорили.
– О чем? – Спросил он устало – поддерживать дальнейший разговор на счет свадьбы ему хотелось меньше всего.
– Да обо всем. Мы говорили обо всем на свете. Она мне рассказывала про свои цветы, про то, как она уже осенью сажает луковичные крокусы, чтобы зимой, в феврале, у нее были первые цветы. А я ей рассказывала о том, какую еду ты любишь. Она, правда, и сама это знает, но я ей всякие женские хитрости рассказывала. Ну и про тебя – разные истории из детства. Она замечательная девушка.
– Я это знаю, мам, – Леониду было приятно слышать такие слова от матери.
– Она мне рассказала про свадебное платье.
– Это еще как? – с удивлением спросил ее Леонид. – Какое такое свадебное платье?
– Ну как же, она мне рассказала, что вы уже разговаривали на тему обустройства свадьбы, обсуждали с ней и ее платье и твой костюм. Знаешь, мне тоже очень бы хотелось, как и ей, видеть тебя в смокинге с черной бабочкой.
– Ма, ну куда мне смокинг, да еще с бабочкой! Ну ты глянь на меня! Сначала мне худеть надо, а не штаны свадебные натягивать да рвать их. Ты посмотри на мои телеса, в трамвай с трудом вхожу ведь, ну что ты говоришь-то!
– Мне Леночка сказала, что ты худеть начал – к свадьбе.
– Ну это она верно тебе сказала. Да, начал. И уже даже немного скинул. Но мне-то надо много, понимаешь?
– Ну до свадьбы успеешь, сынок.
– Ну вот и я тебе о том же – сколько всего еще надо успеть сделать. Да и год нынче нехороший по календарю – високосный. Не хочу в високосный жениться.
– Ну значит, мне придется, я просто обязана буду дожить до следующего года. И я непременно доживу, сына.
– Доживем, мать, доживем. Дотянем с тобой.
– А еще я рассказала Леночке про нашу семейную ценность – бабкино кольцо.
– Зачем?
– Хочу тебя просить выполнить мою последнюю волю – передать именно ей мое кольцо. Ты ведь знаешь, оно перешло ко мне аж от моей прапрабабки – через несколько поколений шло ко мне. И я бы очень хотела, чтобы теперь это кольцо с рубином досталось твоей жене, Леночке. Она достойна его, я знаю. Леночка будет хранить и тебя, и нашу семью, и кольцо – я чувствую.
– Ну все, мать, ты что, завтра на покой уже собралась?
– Да нет, что ты. Куда с таким врачом как ты, и на покой? Нет, мы ведь еще поборемся, правда? Нас так просто не возьмешь…
– Поборемся, поборемся. Только не торопи события – пусть все идет своим чередом, без спешки, – ответил ей Леонид.
– Мне так хочется увидеть на моем подоконнике Леночкины крокусы в феврале! – Вдруг неожиданно поделилась своей мечтою мать. – Ведь она мне обещала их вырастить. И я ей верю. Правда, это получится уже в следующем году…
Леонид с любовью держал мать за холодные руки. Ему было страшно, одиноко и одновременно с тем он испытывал бескрайнее чувство любви к уходящему человеку, моментами он начинал ловить каждый миг этого недолгого остававшегося счастья – побыть вместе. Чувствовал, как отпущенное время уходит – сквозь пальцы, подобно струящемуся песку их совместные дни растворяются в череде будней и все более коротких и тяжелых месяцах, каждый из которых мог стать последним.
Мать, так и не вставая, закрыла глаза.
Леонид свернул манжету от тонометра и аккуратно, стараясь не тревожить ее, поднялся с дивана.
Когда он ставил тонометр обратно на полку, в зеркале серванта его взгляд поймал некое движение – Леонид пригляделся. Сквозь открытую дверь его комнаты ноутбук на столе Леонида продолжал без устали крутить порно из личного архива.
«Черт!» – Леонид махом развернулся и бросился в комнату. На мониторе двое – он и его друг – без всякого стеснения все это время занимались любовью, правда, в полной тишине – звук был отключен.
Леонид с раздражением хлопнул крышкой ноутбука. Оглянулся на дверь, затем посмотрел в окно – на улице была весна. Он подумал о Лене. Леонид знал, ей становилось все хуже, и ее тоже ждала больница – повторно, он как врач это понимал.
Но отчего-то ему почти не было жаль ее. Ему не хотелось еще и ее вытаскивать из этого ада, куда она падала. Он видел, как она падает, но не хотел подавать ей руки – у него была мать, которая держалась за него всеми оставшимися силами. Может, он бы и мог помочь Лене, но уже не хотел того.
Ему хотелось лишь одного – чтобы его все оставили в покое. И только.
Леонид вышел из своей комнаты, закрыв дверь. Тихо прошел мимо матери – она спала. В отражении материнского трельяжа он увидел свой силуэт – надо худеть, Лена права. С уголка зеркала на него смотрел мальчик-ангел, подаренный пару лет назад Леной. На серебристой ниточке он так и висел тут – эти несколько лет их бессмысленных встреч.
На полочке рядом с зеркалом стояли множественные материнские флакончики – духи, косметические средства, крема. Он знал, что после ее ухода он сметет все это разом в мусорное ведро – чтобы ничего не напоминало ему о бессмысленности дальнейшей жизни. Так уже когда-то было с его отцом, так теперь повторится с его матерью.
Он смотрел в зеркало – на самого себя, на отдыхавшую мать. Смотрел и ждал, когда же это закончится.
Затерявшись где-то среди материнских скляночек, цветных флакончиков и коробочек, сложив вместе крошечные ладошки, скромно стояла подаренная Леной фигурка девочки-ангела – в розовом переднике с нелепой надписью «Будущей Бабушке».
Леонид отвернулся.

***
Тот високосный год не удержался – забрал у него мать. Да и долгожданные крокусы не расцвели в ту зиму – их просто некому было посадить. Как не расцвели они в доме Леонида и в последующие годы – все ангелы вместе с материнскими баночками были отправлены на свалку – одним махом.
Леонид сбросил лишнее, но оставалось ему не так уж и много – он не сдержал обещаний, данных матери. Несколько лет спустя он был найден зверски убитым в собственной квартире.
С тех пор каждую весну, на их общей могиле, когда в мартовских проталинах появляется сырая плоть земли, сквозь пепел воспоминаний, бередящих старый кладбищенский воздух, на зов теплого света солнечных лучей поднимают головки маленькие скромные цветы – заботливо посаженные осенью кем-то из оставшихся в живых.

Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *