Божий человек

Божий человек.
Летом мы с мужем обычно ездили на природу, где когда-то, несколько лет назад, купили домик в посёлке, недалеко от маленького городка. Улица была тихая, почти вымершая. Иногда вырывались на выходные. Иногда на майские. Ездили не так часто, но всегда с удовольствием.
С одного бока у нас стояли пчёлы на соседском участке. Они роились и гудели над уликами, а к нам прилетали пить воду из под крана летнего душа. Пчелиный хозяин, Вася, приезжал только на несколько минут проверить пчёлок и на медогон. Когда приходила пора рамки снимать.
С другой стороны жили двое. Бабка и дед. Обоих звали Шуры. Оба ростом были, как гномы.

Дед в молодости работал на воркутинской шахте и по потере здоровья сейчас получал невероятную для здешних мест пенсию вместе с регрессом. Правда, ему приходилось постоянно ездить в районную больницу и предъявлять себя, что вот , де, мне лучше не стало, инвалидом я так и являюсь.
Бабка перенесла три инсульта, но её выходили дочери. Сама она была старше деда на десять лет. Я называла её Снежинкой, из-за белейших волос и какой-то необыкновенной, не старушечьей, а каверинской, книжной чистоты. Она, вроде бы не ходила, а парила над землёй, как в какой — нибудь детской повести. Опрятная, беленькая, в очках и с фартучком. Глядела всегда добродушно и поверх очков, словно нежно укоряя зарвавшихся детей и напоминая им о потерянном времени и неуважении к фейным дамам преклонного возраста.
Когда мы уезжали домой, они досматривали за нашим небольшим хозяйством.
Пока Снежинка ходила на своих двоих, всё было чинно и мирно. Но, как только она перенесла четвёртый инсульт и перестала передвигаться на ногах, и могла вставать только с помощью деда Шуры, понеслась, что называется, душа в рай.
Некоторое время она держала деда в строгости, не позволяя ему пить. Он, разойдясь, шепелявя и плюясь, кричал:
— Шкурра!!!- и уходил рыбачить.
Приходил, естественно, на рогах.
Сам маленький, лохматый, оттого, что седые кучери никогда не расчёсывались, широконосый, щуплый, но невероятно сильный, дед Шура зажигал исключительно в своём дворе. Он орал на весь участок, когда робкая Снежинка вполголоса журила его за выпитые литры.
Надо отдать должное ему, что этого крика не было слышно за воротами.
С похмелья, он всегда пристыженный и сердитый, шёл гулять по улице с хворостиной и тройкой гусей впереди себя. Один не выходил, делая вид, что никогда не шляется без дела, а то, что было вчера, извольте забыть. Вот он, чистейший образец дедушки на пенсии. Благолепный старичок ни в жисть не пьющий.
То грустно курил самокрутку у ворот, отставив ногу в тапке и горюя, что бабка не пускает его порыбачить, то убирал с огорода сивую траву, хрипло и сипло матерясь про себя шахтёрским, окололитературным и оборотистым матом, то приходил тихо, опирался на крыльцо и всегда внезапно оказывался во дворе. Выйдешь, а он вот он!
— Золотко! Я вам вишенок принёс!- и суёт какой-нибудь алюминиевый тазик в руки с запёкшейся от зноя, алой вишней, треснутой, переспевшей.
Умиляло.
В этом крохотном посёлке, возле хрустальной речушки, стоял полуразвалившийся храм из жёлтого песчаника местной добычи. Его реставрировали. Лет двадцать назад обнесли забором , главные ворота которого, как раз находились почти что напротив нашего дома, через дорогу.
Поток местной паствы, до недавних пор и крестившейся то слева — направо, тащился в эти кривые ворота, обновлённые местными армянскими строителями. Половина ворот была уверенно выложена старыми мастерами. Хитросплетённая кладка любовно вилась вверх и заканчивалась современной архитектурой. Армянские строители, любители прямоугольных линий просто положили кирпич на кирпич, образовав квадрат, да так и оставили, видимо считая тщетным любой изыск в таком непримечательном деле, как ремонт ворот.
Красный кирпич стоял один на одном, да ещё и на торце, чтоб сэкономить стройматериал. Батюшка пришёл принимать работу, ахнул, покачал головой, но решил оставить. Он всё равно всегда заходил с заднего хода, а там ворота ещё сохранились с девятнадцатого века.
Дед Шура, частенько подходил к воротам в кануны церковных праздников. Пыхтел, вздыхал и краснел лицом, но руку не протягивал и внутрь не совался. Он был старым шахтёром и был уверен, что если под землёй нет ада, то и рая тоже нет. А следовательно все эти сказки о боге не для него.
Однажды мы приехали осенью, закрыть дом. Дед Шура помог перекрыть нам воду и утеплить на зиму колодец, посидел и поговорил с мужем о разных делах, потом мы пошли проведать бабку, которая не выходила из дому. Болела ногами.
В доме их по-прежнему было чисто. Подушки на нежилых кроватях, дедово логовище на раздолбанном диване, бабушкина полубольничная постель, вся в белом и кружевном, словно она заранее готовится к гробу, коврики без единой мусоринки и пара гладких серых котов, лежащих на столе.
Мы поиграли со стариками в карты, и даже остались спать у них в веранде. Ночь была холодная, печка у нас развалилась.
С вечера дед Шура даже побежал делать ужин. Пока мы с мужем, усевшись в деревянных креслах, валили бабку в «дурака», он принёс тарелочку с нарезанной варёной колбасой, двумя кусками чёрного хлеба и расчищенным мандарином. Это было столь трогательно, что я чуть не пустила слезу.
— Ну, что, шкура!!!Проигрываем?- рявкнул он на бабку.
Бабка задорно вскинула безволосые брови.
— А я вам щас наподдам!
И выбросила четыре короля.
Я уехала в тот раз с тяжёлым сердцем. Что-то подсказывало мне, что больше никогда в их доме не будет такого тепла и такой карточной игры.
Вернулись мы весной, когда надо было пахать огород.
Снова на пашне сидели с дедом Шурой и слушали, что он рассказывает. Он говорил очень тяжело, трудно, непонятно. Его речь всё время перерывалась кряхтением, рычанием, стонами и сипами. Ещё он имел привычку снимать штаны и садиться на межу голым задом, как делал его дед и дед его деда, чтобы почувствовать «почвы».Если замерзал, то сажать огород было ещё рано. Если сидел и не мёрз, то в самый раз. В ту весну он просидел на пашне с полчаса, потом крякнул, оделся и сказал:
— Жопа не замёрзла, спина не скрыпнула. Садим.
И мы кинулись сажать картошку под лопату. В перекурах между рядками он перебегал к нам и баял про свою жизнь.
— Я тогда совсем молодой был, когда в шахту пришёл. А как пришёл, после армии, мне сапоги стали выдавать, а размер то у меня вишь какой…сороковой. А дали мне сорок шестой! И сказали, смотри, хоть у тебя и нога меньше, а работать будешь на сапог. Какие сапоги, так и работай, на сорок шестой, стало быть…
Мы жалели его и, втихую от бабки, наливали спирта на полстопки.
Над нами молоком цвели абрикосы, вишенье и яблони. Соседские пчёлы пили воду из брошенного под деревьями деревянного корыта. На цепке постанывали качели, которые остались от прежних хозяев и висели тут, благоговейно нетронутые, поеденные древоточцами, уже лет тридцать без прикосновения человека. Кружил голову май месяц, развивал листья, тянул травки из земли.
— Я вот так работал, работал там десять лет. Уголь -то у нас залегал на километровой глубине. Пока в клети доедешь, уже устанешь, а ещё до участка шагать…И вот однажды случился горный удар и высыпалась кровля, да прямо на меня. Как уж жив остался…Пять часов меня выкапывали.
В память о том случае лоб деда навеки перепахал чёрный шрам, похожий на картографическое изображение холмистого участка. Многоногий, уродливый след, который не вымылся от угля, а зажил вместе с пылью и грязью, оставив часть воркутинской лавы в дедовой голове.
— И вот меня когда засыпало, я лежал и думал, а где же это ад? Тут, сейчас он, ад. Рядом. Рядом, когда ты лежишь и тебя ищут, а найти не могут. Потом только нашли, когда я позвал. А звать я боялся, что от голоса моего опять гакнет. И часа три с жизнью прощался. А ребята раскопали меня, выдали, и я теперь получаю регресс за ту травму.
Постоянно дед просил купить ему мотоцикл.
— Мой- то зять забрал!
У него с бабкой не было детей. И вообще о его детях никто не слыхал. Да, знали, что это бабка его вторая жена. Что он сюда вернулся с севера, на материну родину, и женился на ней.
— А я ж москвич! Я же на Таганке родился!- говорил дед, поднимая палец.- Матка моя поехала за батькой, а он в Москве служил. Там они потом жили год, ли, два, на Таганке…А я там и родился. Уже после, как батька помер и я вернулся с маткой сюда. Но я ж москвич!
Муж лез в интернет, выбирал ему мотоцикл, показывал. Дед хватал его за плечи, тряс и плевался от радости.
— Золотко! Купи Привези! Денег у меня вооо!!!- и проводил ладонью по шее.
Мы были уверены, что зять с дочкой, проживающие в городке строят дом за дедовы деньги.
— Бабка у меня всю пенсию отбирает! Всё! И им отдаёт. Вы думаете…откуда у них деньги? Да от меня же. И ремонт в хате сделали, сто тыщ отдали, и палисадник сделали…Всё мои денежки…
Бабка лукаво улыбалась и молчала.
— Слушай, давай купим ему мотоцикл?- сказал однажды муж.- Жалко деда.
— И куда он на нём ездить будет? С печки на пол?- спросила я.
— Да пусть старик радуется…
Если бы было на чём привезти этот несчастный мотоцикл, мы бы его купили.
Но осенью бабку снова хватил удар и дочка забрала её к себе.
Приехав, мы обнаружили деда Шуру хмельным и голодным.
— А где бабушка?
— Да забрала её дочка, короста.- и дед закашляв, схватился за рёбра.
— Что с тобой, дед? — спросил муж.
— Ох, бабку забирать, а ихний зять меня, как схватил, как придавил, рёбра мне сломал.
— Да он же такой бугай! Такой же огромный!
— То тож. Бугай. а драться ко мне…
Проезжая мимо дома зятя, нам так и хотелось остановиться и поругаться с ним, за что они побили немощного деда. Зять, как раз косил триммером траву и его мощные круглые плечи ходили из стороны в сторону.
— Как можно на старика! — возмущалась я.- А дочка то эта куда смотрит!
На другой день я пошла на почту, отправить посылку. Почтальонша рассказала последние новости.
— Что? А дед Шура что? Пьёт? Что? Пенсию пробухивает, а кому это понравится! Кому?
— Драться то зачем…
— Я б так же! И я бы его…придушила.
— Да разве можно старика…
Почтальонша улыбнулась в сторону и смолкла.
Каждый вечер я приносила деду еду, кормила его собаку, воющую в будке от голода. Дед или спал перед телевизором, или спал в летней кухне. Дом пришёл в непорядок. Сор и грязь, остатки еды, запущенность и безхозность поселились в нём.
— А бабушку то вернут? — спросила я как-то деда.
— Золотко! Так она же, короста, не ходит!Что я…она вот как упала, я перепугался тут, звонить скорее дочке, та приехала, забрала! Я уж сильно перепугался.А теперь мне и домой заходить страшно. Одинокий я. Грустно мне! Тоска берёт!- и добавлял :- Как не пить?
Осенью дед попал в больнице со своими сломанными рёбрами. Но ко дню пенсии он сбежал домой.
Но всё равно по просьбе бабки, зять с дочерью деда взяли жить к себе на зиму.
Когда мы в очередную весну ехали на дачу, дед помогал зятю перекрывать крышу. Сидел на коньке. Трезвый и серьёзный, с носовым платком на голове.
В доме его дочка сделала уборку. Зять распахал город и посадил картошку. Дед вернулся смотреть за огородом, полоть и кормить собаку.
— Слушай, дед, а ты вот не пил бы и всё было бы хорошо…
— А как не пить?- удивлённос просил дед.- Клапана- то горят!
Летом он вернулся насовсем. Ушёл от бабки. Зять через соседей просил передать, чтоб его ноги не было больше у него.
— Замучали!Из дома никуда не пускают! Следят! Всё запрещают, а если что и ударить может. А ишь, как меня тряханёт, как тряханёт!А у меня беда! Сын мой помер!
— Какой сын, дед?
— Да у меня же был сын!
И дед, опустив голову на перила крыльца, затрясся от рыданий.
— Налей! Большое Горе у меня! Больше гор!
Как оказалось, у него действительно был сын. Приёмный. Они с первой женой усыновили его, ещё когда жили на севере. Теперь он умер. Ему было чуть за сорок.
— А как я поверю, что можно умереть от какой-то болячки в таком возрасте!- всхлипывая, стонал дед.- Убили! Убиили…
Когда мы уезжали домой, он увидел из окна. Пошёл проводить нас. Взял меня и мужа за руки, повернулся к воротам и сказал :
— Господи! Дай этим добрым людям зелёный свет и доброй дороги, чтобы они хорошо доехали, чтобы они снова вернулись, чтобы у них всё было хорошо, Господи, сохрани их и помилуй.
И руки его тряслись и ходили ходуном, а из красных глаз теклислёзы.
— Неужели мы его больше никогда не увидим?- спросила я мужа, когда мы повернули за улицу.
— Ох…если он продолжит пить…
Весною, новой весною, пришло время открывать дачу. Мы приехали. Тишина и покой висели над улицей, только птицы сходили с ума и пели так, словно хотели перебить друг друга, сталкиваясь свистом, трелями, писком, криком. Птицы галдели и верещали. Они на миг оглушили меня, когда я вышла из машина и разминая спину после долгой дороги, замахав руками, пошла к калитке.
У деда было тихо, но собачка, задребезжав цепью, заворочалась в будке и пару раз залаяла.
— Дома! Живой! — крикнула я радостно.
После отдыха и чая, я побежала к деду с гостинцами. Постучала в окна, в калитку. После десяти минут ожидания повернула во двор. В спину мне скрипнуло и зешелестело железо. Дед отпер замок.
— Дед! Привет!
Дед, видимо, только проснулся. Птичье ликование, буйство природы и почти церковный, почти осязаемо — душистый свет, изливаемый солнцем, так не писались с этим лохматым, безобразным, чудовищно кашляющим дедом, что я отпрянула от него. Волосы его свалялись, глаза гноились, от него несло перегаром.
— А…ты соседка моя, что ли?
— Да! А ты что, не узнал меня?
— Мамка- то где?
Я обернулась.
— Школу- то ты когда кончаешь?
— А…
— Дай обниму!
И дед подскочил ко мне, схватил меня поперёк талии и сжал так, что мне показалось, рёбра мои хрустнули.
— Дед! — передохнула я.
— Ну что, дед?
— Вот, возьми гостинца из Москвы.
Дед крякнул, харкнул в сторону, равнодушно подцепил пакет двумя синюшными пальцами с безобразными чёрными и потрескавшимися ногтями и вошёл в калитку, теряя габариты. Я, скрепя сердце, ушла домой.
На следующий день муж уехал по срочному вызову на работу, а я осталась на даче. Прогуливаясь по посёлку с соседками, мы вечерами пили чай или сидели возле речки. Пели песни. Гоняли комаров и могли так засиживаться до двенадцати, пока комары не пропадали уже. Местные бичи гуляли тоже. Жгли костры, пили, расползались шумно. И с ними я пару раз видела нашего деда.
— А? Что творит, а? Всю пенсию пропил. — сказала, кивнув на него соседка тётя Таня.
— А как его бабушка?
— Да у дочки. У дочки и он был, пока его зять ихний не вышвырнул. Достал он их.
— А разве можно так…старого человека…вышвыривать…
— Да он невозможный.
— Но ведь он им помогал…ремонт делать.
— Дом они вроде собираются продавать. Дом то не его.
— Как не его? Он же в нём живёт.
— Ну и что. Дом бабкин.
— Он же всё время говорит, что его дом.
— Да врёт!
Я удивлённо замолчала. Врёт? Да как он может врать…
— А куда же он пойдёт? Если вот так…продадут?
— Да кто его знает. Сам виноват.
Утром я проснулась от шума. Дед стучал в мою дверь кулаком.
— Золотко! Зо- лот-ко!!!Открой!
Я выскочила в одной ночной рубашке, босиком.
— Что, дед? Что случилось?
— Свози меня в сберкассу. За пенсией. Не на что есть купить.
Я собралась. Посадила деда на заднее сиденье и повезла его в город. До городка было недалеко. Всего километров семь. Но всё это время я отвлекалась и посматривала в зеркало заднего вида, что с дедом. Дед бледнел и зеленел, икал и прикрывал рот ладошкой. Надувал щёки и покачивался. Наконец, когда мы въехали в город, он стиснул мне плечо и крикнул :
— Останови!!!
Я выскочила из машины, открыла ему дверь и он, чуть не сбив меня с ног, побежал в кусты за парковкой.
— Чёрт! -выругалась я.- Этого мне ещё не хватало!
Дед вернулся порозовевшим.
— Это я вчера выпил…а тут мне так плохо стало. –с казал он виновато и сел в машину.
В Сбербанке я помогла ему снять пенсию, погрузила его в машину и привезла назад.
Наутро он снова был у меня во дворе.
Глаза его стали совсем круглыми.
— Золотко! Вот! Возьми на хранение! Возьми!
И он стал пихать мне в руки свёрточек с паспортом, сберкнижкой и несколькими тысячами.
— А что происходит?
— Украли!
— Что у тебя украли?
— Вчера приходили ко мне…эти…
— Ждановы, что ли?
— Да! Ну, мы выпили.
— И они что, украли?
— Половины нет!
Я пошла с дедом в его дом. Там пахло сыростью и котами, которые разнуздались и гадили, где им хотелось. Я сбросила кота с расправленной постели бабки, окинула взглядом дом. Всё было неубрано, но не грязно. Было ощущение, что здесь никто не живёт. Я обшарила все полки, залезала под кровати, смотрела между диванами. Выходя, бросила взгляд на полочку в прихожей. Там в банке от майонеза лежали свёрнутые тысячи.
— Дед!- озадаченно сказала я.- Вот деньги.
— Откуда они тут?- дед запыхтел, заморгал и прослезился.- Золотко! Дай я тебя поцелую!
— Не надо.- отшатнулась я.- будь повнимательнее.
Дед усмехнулся и вдруг схватил меня за руку, повыше плеча и сжал.
— А хочешь, я тебе мою одну великую драгоценность покажу? Мне она от матки моей досталась.
— Покажи.
Дед открыл деревянный комод, еле отодвинув разбухший ящичек .Там среди свечек, спичечных коробков и старых газет, лежала небольшая, но толстая книжка.
— Вот, вот смотри. Библия эта.- и дед облизнулся.
Он благоговейно извлёк книжку на свет, открыл рассыпавшийся переплёт и перелистнув несколько страниц, дал мне.
— Пес…песни о Христе…Что это? Это какой год?
Книжка была странной. Напечатана не меньше шестидесяти лет назад, и затёртая по углам. Содержала она тексты каких-то сектантских песен про житие Христа и его апостолов. И много-много разных славлений. Всё это невообразимо было смешано. И иеговизм, и пятидесятничество и неизвестные мне, но доходчивые, очень простые стихи на религиозную тему.
— Это всё, на память мне осталось. Всё, что мне осталось от неё.- сказал дед Шура и поцеловав белыми губами книжку, задвинул её назад.
— Не пил бы ты, дед.- сказала я.
В пять утра следующего дня он стоял на пороге.
— Ну что ты меня будишь, дед?
— Да я это… проверить хотел… Деньги то на месте?
Дед Шура был пьян до безобразия.
Я вернулась в дом и вынесла ему свёрточек.
— Вот, возьми. Чтоб я не просыпалась больше.
Он покраснел и радостно вырвал у меня из рук пакетик.
— А пить есть?
— Нет. Иди.
Я вернулась в кровать, но не могла уже спать. Я разочарованно думала о том, что же с человеком может сделать алкоголь. И одиночество.
Утром следующего дня я проснулась в восемь. Дед, трясущийся и с блуждающими глазами, стоял среди моего двора.
— Мамка где?- крикнул он мне.
— Какая мамка, дед? Ты уже мне надоел!
— Вызывай милицию! Скажи мамке, пусть милицию вызывает!
Я вздохнула, натягивая курточку. Было зябко.
— Ну, с кем ты пил? Со Жановыми?
— Да я не пил!
— Хорошо, но ты с ними был возле речки?
— А, с ними.
Я застегнулась, обула калоши и пошла к Ждановым. К алкоголикам, проживающим через дом. Мать молодого Севы Жданова работала санитаркой в больнице и сейчас шла на работу с авоськой. Хоть это была ещё и нестарая женщина, лицо её было как испечённое яблоко. Живог места от морщин на нём не было. Она улыбнулась мне доброй, клинической улыбкой показывая ряд прореженных золотых зубов.
— А! Натуся!
Деда Шуру колотило позади меня.
— Вот дед говорит, что пил вчера с вами.
— И шо он ещё говорит?- обозлено гаркнула Жданова, выглядывая на деда.
— Что вы у него документы и деньги забрали.
— Ах стервец! Да он сам нам отдал. Говорит, возьмите, а не то потеряю!
Я смерила взглядом Жданову.
— Говорят, что вы баню построили за три месяца. Пока дед тут.
— Чего?
— Баню…- залепетала я.- Построили. У него брали пенсию?
Жданова, порывшись за пазухой, в карманах клетчатой мужской жилетки, вынула дедов свёрток.
— Ну, нате. Хотели бы строить, взяли бы.
И молча обойдя меня, загребая ногами в китайских сланцах, пошла по обочине на работу, сгорбившись то ли от вины, то ли от обиды.
Я обернулась.
— Дед! Больше никогда так не делай!
Три дня его собака выла. Никто не приходил домой. Я носила собаке еду и ставила воду в ведре. Разгорелась жара. Собака не выходила из будки. Дед ошивался где-то на другом конце посёлка.
Я уже собиралась уезжать, когда в ворота постучали.
Дед, упираясь ногами в землю, ловя ориентир, пытался не упасть.
— Золотко! У тебя не будет тыщи?
— Нет.
— А то мне есть нечего.
— Иди к бабушке своей. Там тебя и накормят, и напоят.
— Меня там не простят!
— Простят, дед.
— Никогда!
— Слушай, я пять дней назад сняла тебе двадцать тысяч. Даже в Москве, каждый день можно есть в ресторанах и не умудриться потратить их.
— А я…
Я закрыла калитку, кинула вещи в машину и выезжая уже не увидела деда. Со двора его раздавался визг и лай собачки.
Всё- таки, ради успокоения души я решила заехать и повидать Снежинку. Открыл мне дверь зять.
— А…это вы…- сказал он растроенно.- Что там, дом-то стоит? А дурак наш что, пьёт?
— Дом стоит. А дед ваш…
— Да не наш он дед. Всё, я его обратно не возьму.
Меня привели в комнатку, где жила бабушка. Там- же стояла заправленная кровать деда. Висел большой плоский телевизор. Окошки, пластиковые и новые, были оставлены на проветривании и чистые, кружевные занавески раздувались сквозняком. Бабушка, всё такая -же беленькая и чистая, но страшно усохшая, сидела на кровати, качая почерневшую ножку на свежем постельном белье. Она была причёсана, волосы убраны под гребёнку. Рядом с кроватью, на тумбочке, стояла вазочка с конфетами, заварочный чайник и бутерброды, или печенье, накрытые салфеткой.
Рядом с кроватью стоял биотуалет и ходунки. Здесь не пахло старостью, не пахло болезнью и немощью. Вошла дочь бабки. Мы обнялись с ней, потом с бабкой.
— А как там мой дед? — спросила Снежинка и в её провалившихся бесцветных глазах мелькнуло беспокойство.
Я отвела взгляд.
— Нормально…вы его уж примите назад.
Бабкина дочка замотала головой.
— А что ему тут не хватало? Вот и еда, и питьё, и телевизер. Всё им. Ремонтик сделали, тепло, хорошо. Он начал уже вредничать…Мясо ему не такое, котлеты не такие, еда плохая, бабка надоела. Ведь она сутки на полу у него пролежала. А он где-то пил! Он где-то лазал…Я приехала, а она в слёзы. А он зашёл, пьяный, вонючий и как заорёт…забирай её! Не нужна она мне! И как пенсия, так он сбегает. И где- то и пропивает её. А с кем, а как… Потом к нам подходят и говорят, что мы его бьём, что мы его ломаем…До больницы доводим. Нет, пусть он…пусть…
Я хотела что -то сказать, возразить, но всё больше понимала, что не надо. Что они правы. А я просто наивно ошибалась.
Пока я ехала в Москву мне позвонили.
— Наташа! А тут дед прибежал…говорит, вы его деньги и паспорт увезли.
— Я?!
— Говорит, вы брали у него деньги.
— Я брала, на хранение, но отдала.
— Так вы точно отдали?
— Да ну, что вы, увезла с собой взять на его паспорт кредит!
— Ой…ой, извините, извините пожалуйста.
— А вы что же, его назад берёте?
— Последний раз. Бабушка говорит…говорит, что Шуру своего я люблю. Всё равно, говорит, люблю…
Я отключила телефон. Пока ехала, думала, как мир наводнён такими людьми. Как их много, всё-таки.
Через год я узнала, что дед в первую же пенсию снова убежал. Зять и дочка поменяли замки в его доме, который действительно, оказался не его, а бабкин. То есть покупал когда-то его он, но потом оформил на бабку, а бабка его передарила дочери. Деда забрал племянник и его первая жена. Пока он какое-то время жил у них, они строили планы продать его дом. Как только узнали, что дом не его, отвезли обратно к бабушке, но зять даже не открыл дверь.
На пенсию деда племянник подладил свой дом, обложил его кирпичом, купил себе мотороллер, взял кредит. Дед уже никого не узнавал и ему выдавали выпить в день по две стопки, после чего запирали в сарае.
Содержали его в тепле и кормили, как скотину. Несколько раз его хотели определить в дом-интернат для психически больных, но узнав, что дед буйный и бегает, заведующий и старшая медсестра сразу отказывались.
Не знаю я и судьбы божественной книжки в старом комоде. Кому досталась эта память. Огню или песчаной яме на краю посёлка, где каждый день чайки, вороны и аисты терзали свежий мусор, подвозимый на грузовиках.
Никто больше не приносил мне в мисочке вишню и абрикосы, не будил громом вёдер во дворе и не называл меня «Золотко»

Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *